— Когда вы станете моей племянницей, вам ни за что нельзя будет делать на людях такое лицо, — сказала Софрония. — Но я вас не виню. Фергюсон может привести в замешательство кого угодно. Он самый непредсказуемый мужчина из всех, кого я знаю.
— Пожалуй, это действительно так, но почему вы думаете, что я могу стать вашей племянницей? Фергюсон не проявляет ко мне ни малейшего интереса.
Софрония легонько стукнула ее веером по руке.
— Не притворяйтесь дурочкой, юная леди. Все видели, как на том балу он вытащил вас из толпы и ушел, повальсировав с вами. Какого еще знака внимания вы ждете? Клятвы, подписанной кровью? Объявления королевского глашатая?
— Я всегда завидовала вашему живому воображению. Это настоящий дар, — сухо заметила Мадлен.
— Надеюсь, у мальчика хватит ума сделать вам предложение, а у вас — принять его. — Софрония пропустила мимо ушей комментарий Мадлен. — Из всех незамужних дам высшего света только вы вызываете у меня искреннюю симпатию. И мне очень жаль, что он связался с этой актрисой из «Семи циферблатов». Что поделаешь: таковы мужчины. Но не беспокойтесь об этом, Фергюсон знает, что ему необходимо найти хорошую жену и что доступная женщина не подходит на эту роль.
Мадлен, едва сдержав улыбку, сказала:
— Вам виднее, ваша светлость.
Софрония кивнула и отправилась донимать кого-то другого. Как бы то ни было, Мадлен узнала кое-что любопытное. Всем уже было известно, что у Фергюсона появилась любовница — мадам Герье. Если герцогиня спокойно поделилась этой новостью с дамой, которой собиралась сосватать племянника, это могло означать только одно: делать из этого секрет бессмысленно. Но гораздо важнее было то, что Мадлен совершенно не хотелось становиться герцогиней. Независимо от того, какие чувства она испытывала к этому мужчине, ей не хотелось резко менять свою жизнь. Жить в доме Алекса и зависеть от него — одно дело, но стать невестой герцога — совершенно другое. Если кто-нибудь узнает о планах Софронии и поползут слухи, все станут следить за Мадлен на светских раутах, и непременно выяснится, что она редко на них бывает. Это вызовет подозрение: дама, претендующая на титул герцогини, обычно не коротает вечера дома у камина.
А значит, ее жизнь не станет легче.
Покинув бал, Фергюсон отправился в «Уайтс». Не то чтобы ему нужна была компания: он по-прежнему не планировал оставаться в Лондоне, поэтому не хотел тратить время ни на восстановление своей репутации, ни на карты со старыми приятелями. Но ради Мадлен ему следовало быть в курсе последних событий. Если станут распространяться слухи, он должен быть одним из первых, до кого они дойдут. Он вошел в клуб, как укротитель в клетку с диким зверьем, но внешне ничем не выдал того смешанного чувства омерзения и настороженности, которое охватило его. «Уайтс» почти не изменился с тех пор, как он был здесь в последний раз почти десять лет назад, разве что поменяли стулья и слегка обновили обстановку кабинетов. Но атмосфера осталась той же: чертовы аристократы сидели за игральными столами и без особого азарта делали ставки. И то, что его отец больше не возглавлял компанию престарелых тори, как всегда, собравшихся в углу главного зала, было, пожалуй, самой значительной переменой в этом заведении. Пожилые джентльмены поглядывали на Фергюсона с некоторым любопытством: вероятно, прикидывали, как он распорядится своим голосом в Палате лордов или как скоро сорвется и пойдет по кривой дорожке, повторив путь Ричарда. На мгновение ему показалось, что он вернулся в свой первый день в Итонском колледже. Он был слишком молод как для герцога, а рыжие волосы сразу делали его изгоем в этом слишком английском обществе. С возрастом волосы потемнели, но в такие минуты он совершенно некстати чувствовал себя мальчишкой. Правда, он выстоял в Итоне, научившись использовать кулаки, когда заканчивались другие аргументы, значит, он и теперь что-нибудь придумает.
Кулаками он и отвоевал себе имя: соученики стали называть его Эвенел, по фамилии матери. Это впервые он пошел против отца — отказался от его имени. Сдались даже учителя, но на отца все это впечатления не произвело.
В «Уайтсе», разумеется, кулаки не пригодятся, тем более что все только и ждут от него какого-нибудь фортеля. Но и говорить с клубными завсегдатаями было в общем-то не о чем: большинство пэров были законченными лжецами, тупицами и франтами, в лучшем случае — самодурами и пьяницами. Отдельно держалась компания повес (лидером там был граф Вестбрук) и просвещенные господа, у которых непререкаемым авторитетом пользовался Алекс Стонтон. Явно никто не собирался принимать Фергюсона с распростертыми объятиями.
«Помяни черта…» — подумал Фергюсон, когда его окликнул двоюродный брат Мадлен. На миг его охватило детское чувство, что его по-дружески зовут в компанию, но, обернувшись, он увидел разъяренного мужчину, который приближался к нему с видом капитана корабля, поймавшего болтающегося без дела юнгу.
— Ротвел! — снова позвал его Алекс, или, правильнее будет сказать, граф Солфорд.
