Постепенно восторги публики заставили ее забыть об осторожности. Аристократы видели только то, что хотели увидеть, на простых людей им и вовсе было наплевать, и Мадлен решила, что легко сможет их обманывать и дальше.
Однажды, когда Фергюсон провожал Мадлен после очередного спектакля, она призналась:
— Я бы хотела всегда заниматься этим. Разве это не прекрасная жизнь?
Бристоу принял их пальто и шляпы.
Фергюсон, кажется, не услышал вопроса. Он взял со стола конверт и, не распечатывая, разорвал его пополам.
— Если Каро не прекратит отправлять вам письма с угрозами и отвратительными сплетнями обо мне, я не знаю, что сделаю с ней!
— Честно говоря, меня мучает любопытство. Ведь она пишет Маргарите, значит, предупреждает об опасностях, которые грозят куртизанке, а не старой деве. Интересно, о чем она может ее предупреждать?
Фергюсон пристально посмотрел на Мадлен, как будто силясь уловить подлинный смысл ее слов. Наконец, видимо, что-то для себя решив, твердо заявил:
— Мад, прошу, ни секунды не сомневайтесь в моих чувствах к вам. У меня честные намерения.
Она понятия не имела, о чем он говорит. Неужели этими словами он дает обещание больше не целовать ее? Всю прошлую неделю он вел себя как настоящий джентльмен, хоть она и не возражала бы против поцелуев. В то же время он, определенно, не охладел к ней: на всех балах и раутах он танцевал только с ней, и они подолгу беседовали в их тайном доме — болтали обо всем на свете: о книгах, искусстве, театре, делились последними новостями и сплетнями. Он слушал ее с неподдельным вниманием и всегда интересовался ее мнением. Она рассказывала ему о сцене, о том, что чувствует, когда играет. Ей нравилось делиться с ним мыслями, казалось, он — единственный, кто понимает ее чувства, но все же она полагала, что интерес Фергюсона к ней угасает. Ведь недаром говорят, что распутник никогда не будет беседовать с женщиной, имея возможность затащить ее в постель. Она начинала думать, что поцелуй в карете был простым озорством. Но теперь, услышав о его намерениях, она вновь обрела надежду. Может, он ее действительно любит?
Вопреки настойчивому желанию, Мадлен не решилась уточнить, что он имеет в виду, и они в молчании поднялись по лестнице. Когда закончится этот маскарад, они будут свободны друг от друга, и каждый вернется к своей прежней жизни. Она больше никогда не увидится с Фергюсоном.
В своих беседах они не касались только одной темы: его возможного отъезда в Шотландию. После разговора с сестрами Мадлен очень хотелось спросить, надолго ли он останется в Лондоне. Но разве имела она право спрашивать? Задай она такой вопрос, и он решит, что она претендует на него. Более того, он узнает о чувствах, которые медленно зарождались в ее сердце. Мысль о том, что она больше никогда не увидит Фергюсона, была невыносима. Он пробудил в ней незнакомые, пугающие чувства и желания, которые никто, кроме него, не сможет удовлетворить. И как же ужасно было осознавать, что эту жажду она будет испытывать всю жизнь, которую ей суждено прожить без него.
Поэтому, когда он собрался уходить, она удержала его:
— Вы разве не зайдете? Я слышала, в последнее время среди куртизанок появилась новая мода. Они позволяют мужчинам наблюдать за тем, как они переодеваются.
Фергюсон с удивлением уставился на нее.
— Где, черт возьми, вы услыхали это?
— Конечно в театре! Вы что же, думаете, будто там царит атмосфера невинности?
Она немедленно пожалела о сказанном. Реакция на ее игривые слова последовала незамедлительно. Не обращая внимания на слабые протесты горничной, Фергюсон втолкнул Мадлен в комнату.
— Кыш! — не отрывая глаз от Мадлен, бросил он горничной, которая пулей вылетела из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Фергюсон повернул ключ в замке. Мадлен услышала негромкий щелчок, прозвучавший в тишине комнаты, как выстрел. Этот звук показался и опасным, и захватывающим одновременно.
Фергюсон положил ключ в карман сюртука.
— Теперь, леди Мадлен, — растягивая слова, произнес он, — давайте разберемся, для чего я здесь?
Она покраснела, сгорая от желания и стыда.
— Если хотите, вы можете уйти, ваша светлость, — прошептала она.
Он шагнул к ней, приподнял ее подбородок, вынуждая Мадлен посмотреть ему в глаза.
— Я готов смириться даже с «вашей светлостью», если эти слова произносят ваши прекрасные уста.
У нее пересохло во рту. Пожирая ее полными страсти и обожания глазами, он провел тыльной стороной кисти по ее щеке. Прикосновение было мягким, трепетным и не оставляющим никаких сомнений в его желании. Он заключил ее в объятия, а потом его руки скользнули вниз, на бедра.
— Вы все еще невинны, несмотря на профессию, — сказал он, целуя ее в лоб. — Даже в театре вы не позволяете прикасаться к себе.
Его руки ласкали ее бедра.
— А вот я не святой, Мад.
Он прижал ее к себе, и она почувствовала, как что-то уперлось ей в живот.
— Если вы никак не попытаетесь остановить меня, то окажетесь в большой опасности.
