Уважаемая компания «Джениус»!
Переместите на ваших клавиатурах букву Ю подальше от буквы Б, а букву 3 подальше от Х! Заранее спасибо. Юля Зуева.
Уважаемая Юля Зуева!
Настоятельно рекомендуем Вам выйти замуж и сменить фамилию (или взять обратно девичью, если вы замужем). Что же до имени, то имя Джулия Вам очень прекрасно бы подошло.
Уважаемая компания «Джениус»!
Моя девичья фамилия — Судакова, а буквы С и М на ваших гребаных клавиатурах тоже стоят рядом. И никакая я вам не Джулия!
Уважаемая Бля Хуева!
Не пойти ли Вам на зуй! Нам каждый день приходит туева хуча писем ото всяких судаков вроде Вас со всего света, юукв на всех не напасешься!
Не стремясь пересказывать соль анекдота — что, очевидным образом, бесполезно, — обратим внимание, что коллизия Юли Зуевой в том, что, даже поменяв свою фамилию на девичью (Судакова), в переписке она с высокой вероятностью время от времени будет представать как Мудакова. Ответная реплика компании «Джениус» идеально выстроена на регулярных заменах букв, находящихся рядом на клавиатуре, — тенденция гиперболизирована, что воспринимается как достойный ответ на безумное письмо.
Второе направление эвфемизации связано с появлением новых технологий представления текста, в том числе в интернете. Рассмотренные выше литуратив и «забеливание» неприличных слов относятся к новым приемам эвфемизации. Дальнейшее расширение вселенной Гутенберга с неизбежностью приведет к появлению новых способов отстранения говорящего от нехорошего в речи — как нарочито иронического, так и искреннего.
Изменение и даже, прости господи, развитие обсценной лексики и обсценного дискурса существенно не отличаются от аналогичных тенденций в русском языке в целом. Меняется лексический состав, происходят преобразования в грамматической системе — постепенные, поскольку нормирование и кодификация консервируют феномены старшей нормы, но неотвратимые. Язык описывает реальность, а реальность меняется — часто очень радикально. Язык, отражая дивный новый мир (brave new world[87]), становится другим языком, иногда трансформируясь в новояз. Впрочем, это уже другая тема.
Обратим внимание на другое: сформулированный, вполне тривиальный тезис важен в том отношении, что сфера обсценного является не заповедником безнравственности и греха, возникшим из-за подрывной деятельности то ли татаро-монголов, то ли англосаксов. Она представляет собой органичную часть русского языка и отраженного в нем взгляда на мир, которая расширяет речевой инструментарий выражения смыслов и эмоций «по-нашенски» — по-русски. Гонителям «матизмов» и «обсценизмов» соболезнуем.
Тема права уже затрагивалась на страницах этой книги, что вполне закономерно. В основе права лежит мораль, а появление запретных слов во многих ситуациях общения осуждается именно по моральным основаниям. Нормы права отражают — часто весьма причудливо — моральные представления социума. Неудивительно, что некоторые новеллы законов прямо запрещают использование нецензурной лексики. Так, Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях (КоАП) запрещает организацию публичного исполнения произведений литературы, искусства и других, если они содержат нецензурную брань (ст. 6.26 КоАП); запрещено распространение таких произведений без специальной упаковки и текстового предупреждения (ст. 6.27 КоАП). Разумеется, наказание воспоследует за нецензурную брань в общественных местах (ст. 20.1 КоАП). Существуют и другие запреты: введены санкции за нецензурную брань в интернете, требование модерирования постов в социальных сетях (с посещением более 500 000 пользователей) и прочие. Интересующиеся легко найдут полное исчисление соответствующих законодательных новелл, побеседовав с нейросетью GPT.
Между тем проклятые слова прокляты для всех, а не только для приверженцев обсценных дискурсивных практик. Русская матерная речь оказывается проблемой и для правоприменителей. Один из авторов книги — судебный эксперт[88]. Ниже рассматриваются два кейса (по-простому — случая) из его практики посильной помощи правосудию.
