У вас никогда так не бывало, что, встретив одного человека, вы встречаете его вновь и вновь, словно пути ваших жизней переплелись и идут бок о бок, подобно двум пересекающимся дорогам? Может, один раз посчастливилось вам повидать одного человека, а после он пройдёт мимо вас по переулку, или сядет за соседним столиком в кафе. Пусть вы его даже не заметите, может, и не помните уже вовсе, а может, знаете только по слову «привет», но ведь он тут, рядом с вами. Он, а не кто-то другой.
Оглянитесь, может и в вашей жизни есть такие же перекрёстки. Где-то рядом бродит человек, о жизни которого вы не знаете, который не знает ничего о вас, но, тем не менее, вы живёте в одном и том же мире, ходите по одной и той же улице, обедаете в одном кафе. Кто он, ваша тень? Нет, это совершенно другой человек, и нет гарантии, что он хоть чем-то на вас похож. Но вы несёте одну и ту же кабалу, и руки вам спутали одни и те же оковы. Так сколько же вы жили, не подозревая о существовании друг друга?
Вы спросите, а есть ли человек, на вас похожий? Не просто живущий с вами на одной плоскости, но и мыслящий как вы, тот, кто вас поймёт и во что бы то ни стало поддержит. Может, есть, но учтите — в мире нет и не будет вторых вас, не будет вашей точной копии. И того человека, что на вас до ужаса похож, вам никогда не встретить. Ваши жизни можно представить в виде двух параллельно идущих дорог, а параллельные прямые, как известно, не пересекутся.
Вы можете находить себе единомышленников, друзей, соратников, но вам никогда не встретить того, чьи действия и склад мыслей будут идентичны вашим.
Это называется Теорией Солнечной параллели.
«Как прячут от нас историю и кому это выгодно»
Подпись — Дымка
Вначале не было ничего. Ничего. Настолько «ничего», что даже не было пустоты небытия. Не было тьмы. Тишины, и той не было, хоть не было ни звука. Вообще ничего не было. Ничего.
А, главное, не было времени. Казалось, она висела в этом однородном пространстве вечность, хотя пробыла там всего мгновения. Но мгновений тоже не было. И не было вечности. Не было ничего.
В голове рылись сотни вопросов, но одновременно было пусто и безмятежно. Перед глазами мелькали яркие воспоминания, но и память куда-то пропала. А когда она попробовала осмотреть себя, чтобы убедиться, что всё в порядке, то поняла, что и её нет. Её тело пропало. И души тоже не было. Не было мыслей. Не было догадок. Её самой больше не было. А, значит, для неё осталось существенно лишь одно слово. Ничего.
Ни-че-го.
А потом откуда ни возьмись наползла тьма. Она окутала её своими тёмными тканями, а вместе с ней появилось тепло. С появлением тьмы ожило зрение, с появлением тепла — осязание. А потом возьник страх. Страх неизвесности. Она висела во мраке, в тёплом, душащем мраке, и он неумолимо возвращал её к действительности.
— Кайа! Кайа, ты меня слышишь?
Вдруг она начала чувствовать воздух. Воздух дрожал и колебался везде вокруг её тела, и его вибрации, резкими сигналами отдающиеся в её ушах, превращались в осмысленный звук.
— С ней всё в порядке?
— Да, не знаю! После того, как я своими глазами видела, как затянулась рана у неё на шее, я уже ничего не знаю.
Воздух наполнил её лёгкие, и она почувствовала его пустой, водянистый вкус, оседающий на верхнем небё. Она чувствовала, как воздушные потоки проходят по её горлу, как они приятны и холодны, и тут же к ней вернулось чувство реальности существования. А следом за ним вернулась боль.
Она почувствовала, как тяжело и несуразно её тело, как оно зависит от земли, от того, на чём стоит. Она почувствовала, как эта самая земля притягивает её к себе, а на плечах лежит добрая сотня тонн воздуха. И то и другое так мешало свободному и ловкому полёту, что она, притянутая к земле, зависящая от воздуха, чувствовала себя ещё несуразней. Но без этих опор, без этих атмосферных давлений, существовать она не могла, а, значит, приходилось смириться.
Она почувствовала, как бьются в её тонких запястьях беззащитные венки, как лихорадочно отмеряет удары сердце, разгоняя по жилам кровь, как лёгкие, отчаянно раздуваясь в попытке заглотнуть побольше воздуха, касаются рёбер, и по телу прокатываются судороги. Она почувствовала жар, сухость во рту, невыносимую боль в плече. Всё её тело было наполнено болью. Она никогда не замечала раньше, как это больно — быть во плоти. Как это больно — дышать. Как это больно — снова обрести чувственность.
Она открыла глаза. Свет. Много света. Так много, что чувствуешь себя эфемерным духом, скользящим между его лучами. Но только боль, только боль давала ей понять, что она не свободная душа, что у неё есть плоть и кровь. Что она жива.
«Жизнь невозможна без боли. Боль отступает, только если ты мёртв.»
— Кайа, очнись, ты меня слышишь?
«Отлично, значит, я Кайа. Потихоньку начинаю припоминать.»
— Это вообще нормально, что человек жив с таким-то ранением?
«Понятно, значит, я — человек.»
— Кайа, проснись!
