– Я хочу, чтобы ты прожила очень долгую жизнь, – говорю я. – Многие, многие годы. И чтобы каждый день своей жизни ты думала о том, что совершила. А когда тело вновь начнет тебя подводить – а оно начнет, не сомневайся, – я хочу, чтобы украденная частичка меня продлила твои страдания. Потому что ты не заслуживаешь смерти.
Выбившись из сил, я опускаюсь на матрас, словно в зыбучий песок. Грета по-прежнему стоит рядом.
– Уходи, – шепчу я.
– Одну минуту. Я зашла не просто так, – говорит она. – Завтра меня выписывают. Я вернусь в свою квартиру. Доктор Ник говорит, это поспособствует выздоровлению. Я зашла, чтобы сказать тебе об этом.
– Зачем?
Грета семенит к выходу. У самой двери она смотрит на меня в последний раз и говорит:
– Думаю, ты знаешь зачем.
И я действительно знаю, хотя и не сразу это осознаю. Если ее выписывают, значит, палату сможет занять кто-то другой.
Может, Марианна Дункан.
Может, дочь Чарли.
А значит, завтра меня здесь уже не будет.
Я засыпаю.
Я просыпаюсь.
Бернард, в яркой униформе и уже с недобрыми глазами, приносит мне ланч и таблетки. Я не в состоянии есть самостоятельно, поэтому он усаживает меня, как куклу, кладет под спину подушки и кормит с ложечки супом, рисовой кашей и чем-то, похожим на пюре из шпината.
От таблеток я становлюсь вдруг удивительно болтливой.
– А ты откуда? – спрашиваю я заплетающимся языком, словно пьяная.
– Не твое дело.
– Знаю, что не мое. Но интересно же.
– Ничего я тебе не скажу, – отвечает он.
– Скажи хотя бы, ради кого ты все это делаешь.
– Замолчи.
Бернард сует мне в рот ложку с кашей, надеясь меня угомонить. Я глотаю кашу и вновь подаю голос.
– Ты делаешь это ради кого-то, – говорю я. – Вот почему ты здесь, а не в нормальной больнице, верно? Они пообещали, что помогут кому-то из твоих близких? Как с Чарли?
Еще ложка каши. Но я не проглатываю ее, а продолжаю говорить, пока она стекает у меня по подбородку.
– Ты можешь мне рассказать. Я не стану судить. Когда моя мама умирала, я бы сделала все что угодно, чтобы ее спасти. Все что угодно.
Бернард колеблется, а потом шепчет:
– Это мой папа.
– Какой орган ему нужен?
– Печень.
– Сколько осталось жить?
– Мало.
– Очень жаль. – Слова слипаются в одно. Как комки каши.
Бернард хмурится.
– Конечно, нет.
– Почему?
– Хватит вопросов.
– Я понимаю, ты не хочешь зря его обнадеживать. Потому что однажды ты можешь оказаться здесь. Кому-то богатому, знаменитому и важному понадобится почка. Или печенка. Или сердце. Если под рукой не окажется никого вроде меня, они разрежут тебя.
Я вяло поднимаю руку и указываю на Бернарда. Спустя мгновение моя рука вновь падает на одеяло, потому что я не могу долго удерживать ее на весу.
Бернард кидает ложку на поднос и отодвигает его.
– Довольно.
– Не сердись, – говорю я невнятно. – Я же просто предупреждаю. Твой с ними договор. Он долго не продержится.
Бернард дрожащими руками сует мне бумажный стаканчик.
– Заткнись и глотай таблетки.
Я кладу их в рот.
Спустя какое-то время меня будит Жаннетт, которая отпирает дверь и приносит еще еды и таблеток.
Я смотрю на нее сонными глазами.
– А куда подевался Бернард?
– Ушел домой.
– Из-за того, что я сказала?
– Да. – Жаннетт ставит передо мной поднос. – Ты слишком много болтаешь.
На ужин мне дают то же самое, что и на ланч. Суп. Шпинат. Кашу. От таблеток мне ничего не хочется. Жаннетт едва удается скормить мне немного супа. Открывать рот для шпината я и вовсе отказываюсь.
А вот каша мне по душе. Когда Жаннетт зачерпывает ей ложкой, я охотно открываю рот. Но, стоит ей поднести ложку, как я вдруг передумываю. Сжав губы, я капризно отворачиваюсь.
Ложка врезается мне в щеку, разбрызгивая кашу по плечу и шее.
– Ну что за напасть, – бормочет Жаннетт, хватая салфетку. – Прости меня, господи, но я не огорчусь, когда тебя не станет.
Я лежу неподвижно, пока она наклоняется надо мной и вытирает салфеткой. Сон снова грозит утянуть меня в свои объятия. Я почти задремала, когда Жаннетт толкает меня в плечо.
– Выпей таблетки, – говорит она.
Я открываю рот, и Жаннетт кидает в него таблетки по одной. Потом я засыпаю, сжав кулаки, погружаясь в наркотический туман, пока в моем сознании не воцарятся покой и умиротворение.
Когда я слышу щелчок замка, то жду. Не дыша. Считая секунды. По прошествии минуты я просовываю пальцы глубоко в рот и извлекаю таблетки. Они размякли и деформировались от слюны.
Я сажусь, вздрагивая от боли, и поднимаю подушку. Под наволочкой есть дырка, которую я проковыряла вчера, после разговора с Ником. Я засовываю таблетки внутрь, к остальным. Восемь маленьких белых таблеток, которые мне дали за день.
Я кладу подушку на место и ложусь. Потом разжимаю кулак и смотрю на зажигалку, которая выпала из кармана у Жаннетт, пока она меня вытирала.
Дешевая пластиковая зажигалка. Продается на любой заправке за доллар. У Жаннетт в сумке наверняка есть еще парочка.
Этой она не хватится.
Я откидываю одеяло в сторону и сажусь, не обращая внимания на то, что мне больно даже дышать. На животе саднят три ряда швов.
Я медлю, прежде чем поставить ноги на пол.
