Это может означать только одно – он каким-то образом наблюдал за мной, пока я была в квартире, а не только за ее пределами.
Я уже знала, что он и его братья преследуют меня, но мысль о том, что Виктор может наблюдать за мной в моем собственном доме, пугает. Сердцебиение ускоряется. Я смотрю на него, ожидая, что он что-нибудь скажет. Но он молчит, и я срываюсь.
– Ты что, шпионил за мной? – раздраженно вопрошаю я.
Он просто смотрит на меня, его голубые глаза холодны и бесстрастны. Но он не отрицает обвинений, и это единственное подтверждение, которое мне нужно. У меня скручивает живот, хотя по каким-то причинам новое открытие удивляет меня не так сильно, как должно. Во всяком случае, это многое объясняет. Например, почему эти парни так много знают обо мне. Или как Мэлис узнал, где меня найти в четверг вечером.
Это заставляет меня вылезти из постели. Я шмыгаю носом, вытираю его и смотрю на Виктора.
– Что это? Камеры? Ты ведь хорошо разбираешься в компьютерах, верно? Мэлис сказал, что ты можешь взломать записи с камер наблюдения, чтобы найти того парня, который преследовал меня. Ты явно много знаешь о слежке. Покажи мне, где они.
Мы долго смотрим друг на друга в молчаливом противостоянии. Затем он слегка пожимает одним плечом.
– Ладно. – Он подходит к окну и указывает на место вдоль внешнего края подоконника. – Вот здесь одна. – Затем он выходит в коридор, указывая на художественную гравюру в рамке, которая висит у меня на стене. – И здесь.
После этого мы обходим квартиру, останавливаясь в каждой комнате, кроме ванной. Виктор показывает на камеры, а я вынимаю их из маленьких тайников, в которые он их засунул.
– Надо бы разбить их, все до единой, – бормочу я, сжимая крошечные камеры в кулаках.
– Нет. – Виктор качает головой. – Не делай этого. Они дорогие.
Он протягивает руку. Я колеблюсь, но затем вкладываю камеры в его ладонь. Он берет с дивана сумку и начинает складывать их туда, убирая каждую в отдельное маленькое отделение сумки. Я наблюдаю за его работой, прикусывая нижнюю губу. Мысли путаются. В глубине души я не могу поверить, что мне так легко удалось избавиться от камер, и на секунду мне становится интересно, почему он вообще согласился показать мне, где они находятся.
Но тут до меня доходит, почему он так беспечно отнесся к этой ситуации. Потому что они больше не скрывают, что преследуют меня.
Виктор сейчас в моей квартире, и он вошел без ключа. Мэлис был здесь всего несколько дней назад, а в пятницу я видела Рэнсома в кампусе. Зачем им камеры, если они могут врываться в мою жизнь, когда захотят?
Я снова чихаю, и на лице Виктора появляется выражение крайнего неудовольствия. Он протягивает мне салфетку из коробки на видавшем виды кофейном столике, и я сморкаюсь в нее.
– Выброси, – твердо говорит он. – В мусорное ведро, а не на пол.
Я закатываю глаза, но демонстративно иду на кухню и выбрасываю салфетку в мусорное ведро.
Он секунду роется в своей сумке, а затем достает флакон с распылителем и аккуратно сложенную салфетку. Пока я наблюдаю, он перемещается по небольшому пространству, разбрызгивая что-то из флакона на все поверхности в моей гостиной, а после протирает их.
Запах дезинфицирующего средства щекочет мне нос, и я наклоняю голову набок, стоя в дверном проеме спальни.
– В чем вообще дело? – спрашиваю я его через мгновение. – Я не то чтобы неряха, и ваше соглашение о шантаже точно не включало в себя услуги клининга. Так что это за фигня с уборкой в моей квартире?
Виктор напрягается, но не отвечает. Я замечаю, как пальцы одной его руки постукивают по бедру, в определенном порядке. Это что еще такое?
Вместо того чтобы ответить на мои вопросы, он откладывает уборку и берет со стола пустую пластиковую чашку, корча гримасу, пока читает надпись на обратной стороне. Там была лапша, которую я съела вчера вечером, когда мне удалось вытащить себя из постели.
– Что это? – спрашивает он.
– Опять мусор, да? Знаю. – Я делаю шаг вперед, чтобы попытаться забрать у него чашку, слегка раздраженная его поведением. – Но я не просила тебя врываться сюда…
– Нет, – перебивает он меня. – Я имею в виду, это все, что ты ела?
Я пожимаю плечами и обхватываю себя руками, чувствуя неловкость.
– Ну, сил готовить у меня, как видишь, не было. Я вообще-то болею.
– Такое дерьмо вредно, когда болеешь, – говорит он, выбрасывает контейнер в мусорное ведро, а затем направляется на кухню.
Я следую за ним, с каким-то ошеломленным любопытством наблюдая, как он начинает открывать шкафы и холодильник, доставать оттуда продукты и что-то бормотать себе под нос.
– Ну а теперь ты что делаешь? – спрашиваю я, чувствуя себя в этот момент заезженной пластинкой.
– Ты не даешь своему организму то, что ему нужно для выздоровления.
– Так ты… собираешься готовить для меня?
Он бросает на меня взгляд, который либо означает «очевидно», либо является его способом попросить меня заткнуться. Но понять его так сложно, что я даже не знаю, что он пытается донести.
– Держу пари, ты ешь одно и то же каждый день, – бормочу я. – Похоже, ты из таких.
