На самом-то деле он в эти первые дни оккупации ещё ни разу не виделся с Улей. Ему, конечно, очень хотелось с ней повидаться, поговорить, узнать, какими чувствами она живёт, но опять-таки всему виной была его небывалая застенчивость по отношению к девушкам.
Анатолий знал, что эдакое его поведение вгоняло его немногочисленных собеседниц в краску, и что они за его спиной посмеиваются над ним. Но сейчас Уля Громова вела себя так, будто и вовсе не замечала Толиной стеснительности, и говорила она лёгким, ровным голосом:
— Сейчас к Майе Пегливановой ходила, и от неё узнала, что в ближайшее воскресенье немцы решили устроить парад казаков.
— А какой им в этом смысл? — спросил Боря.
— А смысл в том, что должны там собраться всякие белоказаки, враги Советской власти. Должны показать, что вот, якобы и местному населению Советская власть не нужна. Должны показать, что тот, кто новому порядку служить станет, тот и награждён будет…
На это Главан сказал:
— Ну, если и найдутся такие люди, которые за кренделя этим гадам служить станут — так они ещё хуже оккупантов.
Ульяна ответила:
— К сожалению, таких людей много нашлось. Так и набежали к зданию полиции: в услужение просятся.
Тогда Анатолий Попов молвил негромким, но дрожащим от сильного волнения голосом:
— Ну, раз враги свои операции проводят, то и мы не должны отвечать делом.
— Будем писать листовки, — предложил Борис Главан.
— Неплохая идея. Особенно если учесть, что оружия у нас пока что нет, — ответила Уля Громова. — Тем более, я от девушек слышала: в Шанхае кто-то уже листовки распространяет — призывает врагов к борьбе с врагом.
Толя Попов кивнул в полном согласии с ней:
— И мы ничем не хуже Шанхайских комсомольцев.
Борис Главан, который ещё не шибко разбирался в географии Краснодона, произнёс:
— Но ведь до Шанхая так далеко. Можно сказать — он на другой стороне земного шара.
Тут Уля Громова рассмеялась. Она, хоть и была отличницей, но отличалась такой весёлой натурой, что после всех этих дней оккупационного напряжения ей просто надо было посмеяться.
И вот что сказала Ульяна Громова:
— Вообще-то, Шанхай — это район Краснодона. Просто поселился там самым первым именно китаец. Он вылепил себе из глины да из соломы домик. Потом стали приходить туда иные люди, и тоже стали лепить эдакие домики. Называют их мазанками. Невзрачные они, гораздо хуже наших домов, но люди там, как и везде живут — и хорошие, и плохие. Между прочим, у нас здесь на Первомайке тоже есть мазанки. Не много их, правда, но в одной из них живёт Шура Дубровина. Вот она — замечательный человек…
— Это наша школьная учительница, — пояснил Толя Попов.
А Уля говорила:
— Да, Шура — человек необычайно твёрдой воли. Талантливая, непосредственная. Правильно Толя говорит: она наша учительница, но всего на четыре года старше, например, меня. А как она рисует! Видели бы вы её картины! Вот её бы хорошо было подключить к нашей деятельности, но Шурина лучшая подруга Майя Пегливанова рассказывает, что Шура сейчас совсем приуныла. Сидит в своей бедной мазанке и едва ли не плачет…
Ульяна печально вздохнула, но тут же страстные искры полыхнули в её бездонных очах, и она сказала:
— Ну ничего. Мы им ещё покажем. Заплатят они за наши слёзы…
— Володенька, Володенька, — просыпайся.
Нежный голос старшей сестры разбудил младшего брата Нины Минаевой, Володю.
Он зевнул, приподнялся; посмотрел сначала на оживлённое лицо своей сестры, а затем — на улицу, где только-только ещё пробуждался новый день.
Тогда Володя молвил:
— Ну и зачем ты так рано меня разбудила?.. Ведь сегодня воскресенье…
— Видишь ли, Володя, сегодня будет парад казаков…
— А-а, ну да, конечно, слышал о таком, — кивнул Володя.
— Ну так вот: я хотела бы, чтобы ты посетил это мероприятие, и внимательно за всем там следил, а потом бы мне рассказал. Договорились?
— Договорились, — кивнул Володя, который хоть и испытывал сильную неприязнь к врагам, но всё же и на их парад хотел поглядеть.
Но тут же он спросил:
— А сама то почему не пойдёшь?
— Не пойду потому, что я занята, — ответила Нина.
— Опять листовки будешь переписывать? — поинтересовался Володя.
— Тс-с, — прошептала Нина. — Разве же можно так свободно об этом говорить, когда весь город заполонили эти убийцы?
— Нет, — задумчиво произнёс Володя.
— А то, представляю себе: подойдёшь к кому-нибудь из своих знакомых уличных мальчишек, и скажешь: «А ты знаешь: моя сестра — она такая молодец, листовки пишет. А твою сестру потом возьмут и расстреляют».
Володины глаза округлились от ужаса, и он проговорил:
— Ну что ты, Нина! Конечно же, я никому об этом рассказывать не буду. Не подведу тебя.
— Хорошо. Я тебе верю. Ну а сейчас беги на этот парад, да смотри повнимательней, потом мне всё расскажешь…
