Володя Минаев прошёл на базарную площадь довольно-таки рано, но оказалось, что там уже собирались и готовились к предстоящему действу люди. Правда эти люди были не простыми гражданами-зрителями, а теми, кто должен был участвовать во вражеском параде.
Это были мужчины и старики, облачённые в белоказачью форму. Некоторых из этих предателей Володя видел раньше, некоторых — впервые, но он догадывался, что незнакомые ему люди пришли с ближайших хуторов. Пока что им было совсем немного, но подходили всё новые.
Неожиданно появился сосед Минаевых — старик Рытников, и Володя подивился, как же он изменился. Володя хорошо помнил Рытникова, в образе согнутого дедули с длинной, белой бородой, который, казалось бы, уже отжил своё, и только всё ходит, да ворчит что-то.
Теперь старик шёл гладковыбритым, в белоказачьей форме, которая казалась совершённо новой. Рытников шёл гордо, а за ним следовали два его сына с винтовками на плечах. Один сын был полицаем, второй — тайным агентом полиции.
Старый Рытников притормозил перед Володей и, хлопнув своей морщинистой ладонью мальчишку по плечу, усмехнулся, говоря необычайно тонким голосом:
— Пришёл, да?.. Ну, молодец! Полюбуйся на воинство новое! А потом и сам в него вольёшься! И Нинку свою давай агитируй…
Его сын, который видел Нину, и которому нравилась её внешность, добавил:
— Да, агитируй. Пускай лучше работает на нас…
Тут раздался окрик:
— Эй, казаки!
Рытников и его сыновья обернулись, вытянулись, и замаршировали к центру площади.
Оказалось, что к строящимся там казакам подъехал эсэсовец на лошади. И окружала его целая толпа полицаев, среди которых Володя узнал других своих соседей: полицая Назарова и Кулешова.
Причём окрикивал казаков и полицаев именно Кулешов, и они его слушались, и обращались к нему почтительно: «…Господин следователь».
И Володя Минаев подумал: «Ничего себе! А Кулешов то, гад такой в следователи у них выбился. А ведь казался неплохим мужиком! Он же в нашем Советском суде работал… и вот тоже оказывается — предатель…»
Тут Кулешов сказал что-то стоявшему рядом с ним казаку, и тот заорал во всю свою лужёную глотку:
— Смирно!!
Казаки вытянулись, полицаи повернулись к эсэсовцу, который, сидя на своём коне, возвышался над ними.
И эсэсовец на ломанном русском языке начал говорить:
— За службу есть вас благодарить… За выявление коммунистов преступника — благодарить…
— Ура! Ура! — прокричали казаки.
Володя Минаев огляделся, и понял, что помимо него, из зрителей присутствует лишь несколько мальчишек, да ещё какие-то случайные прохожие, которые глядели на это действо неодобрительно.
Заметил Володя, правда, и Толика Попова, о котором знал, потому что Анатолий учился в одном классе с его сестрой Ниной.
Так как в это воскресенье погода уже напоминала о приближающийся осени: солнце скрылось за густыми облаками, и дул прохладный ветерок, — то Анатолий был одет в плотный, чёрный пиджак, и светлые, широкие брюки. А рядом с Анатолием стоял ещё один незнакомый Володе паренёк, с чернявым лицом, и с тёплыми, умными глазами.
И Володя Минаев подумал: «Неужели и Толик — предатель? Неужели и он радуется?»
Да — Анатолий Попов радовался. Но радовался он тому, что этот парад предателей оказался сорванным: практически никто из Краснодонских жителей на него не пришёл. Он радовался тому, что парад оказался нужен только самим врагам…
А Боря Главан, который стоял рядом с Толей, говорил:
— Вот бы сюда пару гранат. Кинуть в самое скопление этих гадов. Так, глядишь, и избавили бы землю от этой мрази…
Перед казаками появился священник с огромным, округлым брюхом, и с заплывшими, красноватыми глазками потомственного пьянчужки. Он начал кропить предателей и палачей святой водой и благословить их на борьбу с коммунистами. Доносились, например, такие его слова:
— Делайте всё, чтобы нечисть красную выжечь… чтобы ни одного коммуняги не осталось… уж крушите их косточки, братушки, а бог за ваше правое дело всё вам простит!
Слова попа нравились и казакам и полицаям, и они лезли к нему целоваться.
Затем поп заорал: «На борьбу с врагом!» и этот нелепый, маленький парад двинулся по улицам Краснодона.
А на площади, где проходило всё это действо, был устроен маленький павильон, где все желающие могли фотографироваться. И неожиданно Боря Главан предложил:
— Послушай, Анатолий. А вот давай сфотографируемся, а?
— Да ты что?
— А что такого? Будет карточка на память о нашей дружбе. А то, — кто знает, когда в следующий раз такой случай выпадет.
— Хм-м, ну ладно, хорошо…
Они прошли в павильон. Анатолий уселся на стул, а Боря облокотился локтем на спинку стула за Толиной спиной.
Только их запечатлели, как в павильон ввалились сразу три пьяных полицая, и заорали…
Смысл их ругани сводился к тому, что раз Анатолий и Боря сфотографировались, так пускай убираются, и если не сфотографировались, то всё равно пускай убираются, потому что теперь будут фотографироваться они — полицейские.
Анатолий и Борис направились к выходу, а вслед им нёсся пьяный гомон полицаев, которые общались уже между собой:
— А к нам в полицию нового начальника прислали.
