Качко почувствовал в его голосе досаду.
— А чем недоволен? Почему тон мрачный?
Вовка долго молча смотрел на бушующее в плите пламя. Качко не торопил его. Он понимал, что мальчик сам еще не разобрался в каких-то своих мыслях.
— Вот знаете… — Вовка запнулся и смущенно спросил: — Как вас называть?
— А так же, как ты своих пионервожатых зовешь, — просто ответил Качко, — по имени: Вася.
— Знаете, Вася, горячо заговорил мальчик, — я вот с тех пор, как меня орденом наградили, все думаю… Что я могу сделать? Учусь на «отлично», только одно «хорошо» — по русскому, раньше-то у меня по русскому «посредственно» было. Но этого же мало. Ведь надо еще что-то делать…
— Хорошие думы, Володя, хорошие! Давай завтра пойдем в батальон народного ополчения, и ты расскажешь, как сбил самолет, как важно быть метким стрелком. Согласен?
Вовка сиял. Наконец-то ему нашлось настоящее дело!
— Только, чтобы не в ущерб учебе, и сестре нужно помогать.
— Успею, Вася, честное пионерское, — пообещал мальчик.
На следующий день Владимира Кошубу внимательно слушали бойцы батальона народного ополчения и, когда он кончил, долго хлопали. Потом батальон перешел к занятиям; Вовка сел в сторонке. Его никто не гнал.
…Как и в прошлые годы, Вовка ходил в школу, а Галя — в институт. Но прибавилось много новых обязанностей.
Галя сразу же из института шла в дружину или в горком комсомола, и дома появлялась только вечером. Вовка ходил в магазины и на базар, готовил обед, прибирал комнаты. За обедом брат и сестра рассказывали друг другу свои новости, читали вслух письма от отца и Юрия. Потом Галя отправлялась в дружину, а Вовка — на занятия ополченцев.
В батальоне Вовка быстро стал своим человеком. Вскоре он в совершенстве овладел боевой винтовкой и пулеметом, а когда Качко раздобыл где-то трофейный автомат, освоил и его.
Начальник штаба Аметистый, в прошлом командир эскадрона у Котовского, убежденно говорил:
— У этого мальчика настоящий военный талант. Он станет прекрасным командиром.
Над этим добродушно подсмеивались, но факт оставался фактом: стрелял Вовка лучше, чем многие в батальоне, и оружие знал на «отлично».
С первых дней Отечественной войны в Ставку Верховного Командования и Государственный Комитет Обороны, в различные части и соединения посыпались тысячи писем с Дона, Кубани, Терека, Ставрополья, Адыгеи. Авторы этих писем — ветераны гражданской войны, пятидесяти-шестидесятилетние казаки, девушки, кончившие снайперские и кавалерийские школы Осоавиахима, — стремились защищать родину и жаловались на военных комиссаров, отказавшихся послать их на фронт.
Кроме этих писем, в Государственный Комитет Обороны, ЦК ВКП(б), местные партийные органы приходили выписки из решений общих собраний колхозников. Колхозы просили разрешить им формирование добровольческих эскадронов. Они обязывались снабдить добровольцев обмундированием, конями, продовольствием, фуражом и холодным оружием.
Осенью 1941 года Ставка Верховного Командования разрешила формирование казачьих добровольческих частей.
Много славных страниц вписали в историю Великой Отечественной войны добровольческие казачьи дивизии. В сальских, кизлярских и моздокских степях, на кавказских перевалах, в Крыму и Молдавии, на Дунае, Висле и Одере покрыли славой свои гвардейские знамена казаки-добровольцы.
…На Кубань для формирования добровольческой казачьей дивизии прибыл генерал К. На Дону, Кубани и Ставропольщине он был известен еще по годам гражданской войны.
Генерал К. обошел здание, выделенное под штаб, и остался доволен: оно было просторным, удобным. Адъютант с двумя солдатами и шофером расставляли стулья и столы в кабинете командира дивизии. Посмотрев на их работу, генерал неожиданно засмеялся. Он подумал, что находящиеся в этой комнате — весь личный состав дивизии. Мысль была забавной — дивизия из пяти человек! — но никак не горькой. Генерал знал, что не пройдет и двух дней, как люди появятся. Однако это случилось намного раньше.
— Разрешите, Василий Иванович? — раздался с порога голос.
— Заходи, заходи, старый дружище! — крикнул генерал, метнувшись к двери.
Покосившись на входящего Аметистого, адъютант мигнул солдатам и первым вышел из кабинета. Один из солдат стал с автоматом у входа в штаб.
На полном ходу подлетела машина и, резко затормозив, остановилась у самых дверей штаба. На месте пассажира сидел одетый в замасленный комбинезон сержант, очевидно шофер, а за рулем — командир в парадной черкеске, с дорогой, отделанной золотой чеканкой шашкой и таким же кинжалом.
Застыв у входа, часовой рассматривал командира. На вид ему было не более тридцати лет. Черкеска, башлык, бурка сидели на нем ловко, красиво — чувствовалось, что командир не первый год в армии, знает и любит военную службу. Прямой разрез рта, какой бывает лишь у очень волевых людей, тонкие и длинные усы. На груди медаль «За отвагу».
«В эту войну еще не мог получить, — подумал часовой. — Да и ленточка уже поистрепалась. Значит, с финской».
В штаб приказано было пропускать всех беспрепятственно, и командир вошел в здание.
