В корпусном Туркин секретарствует уже шестой год. К каждому отчетному собранию готовится он, конечно, скрупулезно и с волнением. Но когда дело доходит до обсуждения его кандидатуры, все в один голос: «Знаем!». Биографию рассказывать не требуется и программной речи произносить тоже. А знают они о Туркине, собственно, все, ибо жизнь его давно связана с цехом.
После армии работал судосборщиком и одновременно в ШРМ учился. А когда получил аттестат, поступил в школу мастеров. И ее успешно закончил. Стал мастером, потом старшим, был начальником бюро комплектации. Теперь — старший мастер по ремонту БМРТ. Но это, так сказать, производственная биография Туркина, к которой секретарь парткома Бунтин, между прочим, прибавил:
— Специалист он отличный, беспокойный. На участке всегда порядок. И как у секретаря тоже. Вот я такой пример приведу. Есть у нас на заводе один секретарь, долгое время мы его к лучшим относили. Активен, собрания на уровне проводит. А проверили недавно: осадок горький остался. Партийное хозяйство запущено, протоколы, как следует, не оформляются, задержка со взносами. У Валерия Федоровича иное дело, тут я спокоен.
Туркин — секретарь неосвобожденный. В цех он приходит к 7.30. Приходит как мастер и как секретарь. Тут просто трудно разграничить, когда в нем начинается первый и кончается второй. Все переплетается, без перекоса в ту или иную сторону. Производство остается производством, план планом. Никаких поблажек. В партийных делах тоже. К примеру, смена в цехе кончается в семнадцать. Люди переодеваются — и к проходной. Отношения у них с заводом на сегодня завершены. А у секретаря они продолжаются. На семнадцать у него непременно что-то назначено: партбюро, местком, совещание, разговор с человеком. Глянет порой на часы, а стрелки уже к девятнадцати приблизились. Скорее домой. Жена, двое ребят.
— Понятно, трудновато, — рассуждает Туркин. — Но, знаете, назвался груздем — полезай в кузов… В смысле общественном я ведь с детдома закален. Потом хорошую комсомольскую практику в школе прошел, в армии. Всякие поручения выполнял. Поэтому так вам скажу: мне не сама секретарская должность нравится. А то, что дает она, — общение с людьми.
А разговоров, надо сказать, у секретаря всяких хватает, И по делам производства, и так, по личным вопросам. Вот подходит как-то к Туркину молодой рабочий и, несколько стесняясь, говорит: «Валерий Федорович, к вам можно по личному?» «Ясно, можно, — отвечает секретарь. — Приходи в партбюро после работы. Потолкуем».
И вот он слушает. История действительно совсем личная, семейная. В двухкомнатной квартире — три семьи. Хоть и свои, близкие здесь живут, но ладу нет. Ссоры, споры. А сам-то парень не так давно женился. Конечно, в такой семейной ситуации личный совет или опыт не всегда к месту придется. Но дорого ведь понимание, сочувствие. «Ты вот что, наставлял его Туркин, — ссоры постарайся сам сгладить, а я тут по своей линии. Потом сообщу». Сходил секретарь к начальнику, в парткоме поговорил. Согласились: помочь как-то надо.
Собственно, это лишь штрих, деталь, которых, между прочим, в повседневных секретарских буднях набегает немало. Припоминая и рассказывая о них, Туркин подводил меня к следующему.
— Вот скажите, вы много радости испытываете? Ну, от работы, скажем? У меня тоже они есть. И как у мастера, и как у человека. А спросите меня, как у секретаря есть радости? Да! — отвечу. Потому, что не смог бы я выполнять эту работу, не испытывая чувства удовлетворения. Вот беседовал я на днях с одним коммунистом. Хороший, доброжелательный разговор был, потому он рабочий отличный, сознательный. Ударник коммунистического труда.
— А как с партийным поручением? — интересуюсь. — Вы ведь политинформатор?
Смотрю, что-то замялся собеседник. Потом признался:
— Давно уже не выступал. Работа, план. Подготовиться некогда.
Читать урок я, конечно, ему не стал. Не маленький, сам понял, что к чему. Но на собрании, которое называлось «Активность коммуниста», фамилию его назвал. Не знаю, обиделся или нет, а беседы стал регулярно проводить.
Я обратил внимание на голос Туркина: тихий он. Слушал его с некоторым напряжением. Да и вообще показался он мне немного медлительным в движениях, флегматичным, что ли.
— Ну, да. Тихий, — заулыбался начальник цеха, когда я поделился с ним о Туркине. — По голосу, может, и тихоня.
А столкнись с делом — с места не сдвинешь, если прав. Помню, слушали на партсобрании мой отчет. Вроде цех нормально шел, показатели в то время неплохие были. А этот тихоня встал и дополнил: «Начальник цеха совсем упустил из виду нашу молодежь. А ее половина в коллективе. Кое-кто дисциплину нарушает, опаздывает. Цифры-то неплохие приведены, а как же с воспитанием молодежи?» Приятна ли было слушать такое? Но опять-таки прав он был. Собрали мы потом собрание, всех активистов пригласили. По душам поговорили о нашей молодежи. Или вот, такая ситуация.
Начальник цеха снова оживился.
