Между тем толпа преследователей уже втянулась в ложбину между холмов и не остановилась даже тогда, когда над их головами взвыли сигнальные рожки, приказывая батареям открыть огонь. Лишь залпы картечи в упор заставили одуматься тех, кто еще мог соображать. Когда вдруг орудия смолкли, остатки запертого между крутыми склонами войска с ужасом осознали, что с фронта их атакует конница Мурад-бея, с тыла — гяуры Мюрата, а на гребнях холмов в тени пальм расположились гренадеры под командованием какого-то расфуфыренного, как на свадьбу, генерала с сигарой в зубах. И вот теперь они разят клинками и расстреливают храбрых воинов Аллаха на выбор, точно кроликов в садке…
Вечером того же дня сдался в плен старый Исмаил-бей из Суэца. Он молча протянул своему александрийскому собрату кожаный мешок с пятью отсеченными головами недавних союзников, таких же беев, как он сам.
— Ты убил их? — ужаснувшись подарку, спросил Абу Омар.
— Они сами убили друг друга, когда прослышали, что ты подкупил одного из них. Они и их люди полегли все до единого, я лишь отрубил головы.
— Но как ты выжил сам?
— Есть храбрые воины и есть живые, — поглаживая длинную седую бороду, вздохнул Исмаил-бей. — Как видишь, я живой…
Я возвращался в монастырь в сумбуре чувств. Разговор с Жаном де Батцем выбил меня из колеи, и немудрено. За кого бы он ни принимал меня сегодня — за посланника роялистов, за шпиона Директории, — это были адекватно воспринимаемые роли в разворачивающейся вокруг кровавой драме. Но теперь в глазах барона я был одним из вечно живущих, словно прославленные граф Сен-Жермен или Калиостро. Я вспомнил наши встречи с Великим Коптом[59]. Пожалуй, Лис с его артистизмом смог бы обыграть подобный образ с легкостью, но для меня все это торжественное надувание щек и распускание павлиньего хвоста было чересчур. Что и говорить, де Батцу следовало хорошенько все обдумать, прежде чем прийти к какому-то решению.
Конечно, оставался последний довод — сыграть в открытую. Иногда этот вариант давал замечательные результаты, но сейчас, кажется, был не тот случай. В сумбурный век, прозванный веком просвещения, поверить в эликсир бессмертия графа Калиостро было куда проще, чем в Институт Экспериментальной Истории с его камерами перехода.
Размышляя таким образом, я шел вслед за молчаливым провожатым. Но стоило нам выйти из старой молельни, как один из смиренных братьев кинулся к настоятелю:
— Ваша милость, тут мальчишку поймали. Он говорит, что этот офицер приказал следовать за ним с конем.
Мой спутник удивленно повернул голову:
— Это ваш человек?
Память немедленно вернула меня в тенистый дворик к открытым воротам конюшни. Неужели Гаспар решил проявить инициативу? Какая нелепая оплошность, чтобы не сказать, глупость.
— Да, мой, — скривился я. — Его зовут Гаспар, он состоит при мне на посылках.
Настоятель поджал губы:
— Это было крайне неосмотрительно. Если вас отыскал какой-то мальчишка, то, стало быть, мог увязаться и шпион. — Он кивнул «послушнику». — Отведите мальца в комнату месье и заприте его там. Я обязан доложить барону о непрошеном госте, — сухо отрезал провожатый. — Молите Бога, чтобы он явился один.
Лис прорезался на канале связи в тот момент, когда я почти дошел до отведенных мне монастырских «апартаментов»:
—
—
—
—
—
—
—
—
