– Доброе утро, Эли. Как спалось, птенец? Ты не представляешь – я побывал ночью в твоей тонкой шкурке. Ощущения, доложу, те еще… Но улетно, улетно… да. Что-то ты сегодня не весел? – Джошуа внимательно осмотрел худую спину с остро выпирающими звеньями позвоночника и углами торчащих лопаток, глянул на датчики.
– Образец два-четыре-шесть-восемь, подойдите к стене, расставьте ноги и поднимите руки.
Эли послушно встал под поток теплой мыльной пены, что смывала остатки защитной пленки, потом вяло поплескался под дезинфицирующим и питательным раствором и, наконец, замер ломкой абстракцией неизвестного скульптора под струями антисептика.
Джошуа выключил громкую связь.
– Что же ты, мальчик, – вкладывал он эмоции в глухой микрофон, – совсем поник?
Он пробежался по отчету утреннего осмотра. Адреналин выше нормы, серотонин понижен, кортикотропин зашкаливает.
– Придется пересмотреть сетку стабилизатора. Что же тебя гложет?.. Образец два-четыре-шесть-восемь, пройдите к считывающему устройству блока А, – снова щелкнув тумблером микрофона, равнодушным механическим голосом приказал Джошуа.
Пока Эли завтракает, у него будет время сходить в фармакологический отдел и составить новую гормональную корреляцию. Джошуа рывком стянул защитный костюм и маску, отправил их в урну и, кряхтя, зацепил одну бахилу, когда мимо него пронеслась экстренная служба и Клер с перевернуто-белым лицом. Джошуа, стиснув в кулаке тонкий целлофан, проводил взглядом кортеж. Неужели? Образец Клер был самый жизнеспособный и контактный. Джошуа на ежемесячной конференции с завистью и легкой горечью смотрел, как Клер играет с образцом в шахматы, похлопывая по плечу в качестве утешения за проигрыш. Поговаривали уже о переводе Клариссы на следующий инкубационный этап.
Эли списали уже давно. Было почти сразу понятно, что образец, не способный противостоять естественному микроклимату, не способен конкурировать с остальными видами. Но действовали закон об отчетности за каждый образец и запрет на ликвидацию неудачных. Их раздавали таким, как Джошуа, так и не блеснувших гением, оставив им рутинные исследования жизнеспособности, взаимодействия, изучение динамики развития.
Джошуа поначалу с тоской взирал на это существо, уже мало похожее на человека. Деформированный, почти треугольный череп, лишенный волосяного покрова, с огромными пустыми глазами и по-змеиному закрывающимся третьим веком, острый нос, маленький рот делали его похожим на инопланетянина из детских книг. Удлиненные конечности, астеническая худоба и нечеловеческая гибкость суставов только усиливали это впечатление, а полупрозрачная тонкая кожа, которая не скрывала переплетения мышц и сосудов, первое время вызывала почти отвращение. Джошуа механически выполнял свою работу, пока однажды из-за его халатности Эли чуть не погиб. Когда Джошуа сбивал температуру, собственноручно вычищал гнойные очаги, слышал, как Эли постанывает от боли даже в анабиозе, погруженный в регенерирующий обезболивающий раствор, страх вырывал из подсознания полузабытые слова-атавизмы. «Господи Исусе…» клубилось в голове и тяжкой каплей желания невозможного, готовностью приносить обеты и нести наказания стекало в пустую грудную клетку, обжигая сердце неведомым чувством. Джошуа выцарапал Эли у смерти почти без повреждений, если не считать эту вечную ускользающую улыбку на его лице.
Погруженный в воспоминания, Джошуа очнулся только перед дверью в фармакологический отдел. Он открыл ее, и его обдало привычным запахом лекарств. Запах, который еще в детстве подцепил его и привел сначала на скамью медицинского университета, с мечтой лечить. А потом подтолкнул в жадно раскрытые двери НИКМ, которая хватала любого мало-мальски приличного врача с повышенным ай кью, обещая не имеющие аналогов исследования и имя, вбитое золотыми буквами в историю человечества.
– Джош! – Стивен суетливо, одним неловким, выдающим его неравнодушие движением сразу оправил волосы, очки и весь как будто подался вперед. – Ты не слышал, что там у Клер? Говорят, ее Рика, – Стив понизил голос, – разбила о стекло голову, – закончил он, как ребенок, до конца не верящий в происходящее.
