После ужина капитан Повалихин созвал в избушку всех офицеров. Разговаривали они ,о чем-то приглушенно. Ночь окутала тайгу внезапно. Бивак совсем замолк. Огонь барахтался в кучах валежника, плескался в темноте. За речкой, на болоте, тяжко гукала выпь.
От избушки вдруг закричали:
— Ольхина к командиру!
И понеслось от костра к костру:
— Ольхина к командиру!
Васька Ольхин пришел в избушку, остановился у порога. Офицеры сидели на нарах, курили. Около печи, у огня, ординарец пришивал на китель капитана погоны. Не козыряя, Васька Ольхин спросил:
— Звали, товарищ командир?
— Звал, да,— ответил Повалихин, становясь против Ольхина.— Вот что, Ольхин, довольно! К черту! Понял?
— Понял.
— Надоело! Опротивело!— Повалихин говорил брезгливо, жестко.— К черту! Надо сейчас же собрать десятка два примерных солдат. Только тихо. А потом... Понимаешь? Этих...
Васька Ольхин смело глянул на Повалихина:
— Нет, из этого ничего не выйдет!
— Что-о?
Не повышая голоса, Ольхин сообщил:
— Видишь ли, не желают ребята обратно в белых обращаться. Хватит, говорят! Надоело! Опротивело!
Бледнея, Повалихцн схватился за кобуру, а Васька Ольхин, откинув дверь, крикнул:
— Верно, ребята, говорю?
У дверей избушки стояли солдаты с винтовками. Повалихин беспомощно опустился на чурбан...
Утром отряд вышел к Пихтовке — на соединение с партизанами. Отряд бодро шел по тайге, гремя новой, еще плохо разученной песней о том, что к счастью дорогу грудью проложат себе. Впереди отряда шел, осматривая в бинокль тайгу, маленький, худощавый командир — Василий Ольхин...
I
|г"|тряд стоял у Катуни. Вдоль правого берега реки, по мел-^полесью, густо насыщенному солнцем, дымились костры. На стоянке, как обычно, было хлопотливо. Партизаны занимались неотложными делами: чинили узды и седла, готовили древки для пик и заряжали патроны, сменяли подковы у коней, смазывали побитые у них плечи чистым березовым дегтем.
В полдень командир отряда Семен Дымов и партизан Ерохин пошли купаться. Красавица Катунь — буйная река; она мечется по Алтаю, нигде не находя покоя, и то свирепо ревет, катая по дну камни-голыши, то стонет, вырываясь из ущелий, а вот здесь, на перекате, выложенном мелкой галькой, вся дрожит и неумолчно горюет.
Купался Дымов недолго. Нырнув раз-другой, стремительно выскочил на отмель.
— Жжет! И до чего ж холодна! Чересчур!
Потом начал стирать рубаху.
— Вот это да! — сказал он тут же, весело смеясь.— Даже Катунь помутнела!
Вскоре вылез и Ерохин. Он лег грудью на кремнистый песок, широко раскинул руки и ноги. Плотный и белотелый, он напоминал выброшенную рекой, ободранную наголо корягу. Щупая песок, он весело сказал:
— А у меня, брат, тоже рубаха того...
— Выстирай,— посоветовал Дымов.
— Выстираешь ее! Доношу так.
Солнце стояло в зените. Высушенное небо легко опиралось на синеватые горы. Под таким небом страшно нарушать тишину; думается, крикни оглушительно — и оно, словно отлитое из тончайшего стекла, рухнет на землю с треском и звоном.
— Эх и денек! — заметил Ерохин.
— Денек душевный,— поддержал Дымов, выжимая рубаху.— Совсем бы хорош был, да некого бить.
С другого берега реки долетел ломкий голос:
— Эй вы, мужики!
За Катунью, в молодых порослях ивняка, стоял невысокий, плечистый паренек с длинной березовой палкой и завязанной через плечо уздой. Глаза его прятались в тени от козырька солдатской фуражки. Когда Дымов и Ерохин взглянули на парнишку, оп неторопливым шагом подошел к реке, приподнял козырек и крикнул:
385
*/2 13 М. Вубешлш
— Партизаны, што ли?
— А тебе что? — спросил Дымов.
— Надо, вот и спрашиваю!
— А зачем?
— Так я и буду кричать тебе через реку! Глотка-то у меня не луженая!
— Погляди на него! Невелика мышка, а зубок остер,— с интересом заключил Ерохин и, подойдя к реке, крикнул дурашливо: — А ты угадай сам!
Паренек покачал головой:
— Придумал! Угадаешь вас, голых-то, без всяких отличий!
Дымов и Ерохин весело захохотали.
— Партизаны,— вдруг заключил паренек.
Отбросив палку, он сел на песок и начал раздеваться.
Проворно скинув бродни 9 и засунув в них портянки, снял
штаны и полосатую рубаху из домотканого холста. Всю одежду, сложенную в узел, перевязал уздой и пристроил на загорбок, затем подошел к реке, потрогал ногой воду.
Дымов всполошился:
— Ты это, малец, куда?
— Не видишь, к вам...
— Да ты очумел? Куда лезешь?
— Ничего, выберусь!
— Эй, парень! — строже крикнул Дымов.-— Брось дурить! Жить надоело? Вот ноги сведет — и враз закрутит!
— Не так крутило, да ничего...
Парнишка смело вошел в реку, борясь ногами со стремниной, а когда с трудом забрел по пояс — грудью метнулся вперед. Буйная Катунь подхватила паренька и быстро понесла на стрежень. Не умея хорошо плавать, паренек метался, греб суматошно, как щенок, впервые оказавшийся на воде.
Партизаны бросились вдоль берега.
— Держи круче! Унесет!
— Греби сюда!
