Разведчики скакали к сборне. Увидев верховых, из сборни выскочил высокий рябой старик с кудлатой бородой, дюжий в плечах, в длинной ситцевой рубахе, перетянутой на бедрах домотканым поясом. Прикрывшись ладонью от солнца, он взглянул на всадников, потом крикнул что-то в окно сборни и рванулся через улицу. За ним от сборни бросились еще трое мужиков; они понеслись переулком, по зарослям бурьяна, к речке.
Осадив коня у сборни, Ольхин закричал:
— Эй, мужики! Куда вы? Стой! Эй, дурьи головы! Своп! Партизаны!
Проскочив гулкий дощатый мостик на речке, мужики ворвались в густое мелколесье. Там, где бежали они, встряхивались кусты, пересыпая блеклой листвой. Ольхин недоуменно осмотрел себя и товарищей.
— Что же они побежали? Не верят?
— Дьявол их поймет,— лениво ответил Мохов.— А ну, дай табачку, дружба.
Из-за угла сборни выбежал коренастый человек, по виду . солдат-фронтовик, с пушистыми усами и гладко выбритым подбородком.
— Убежали, гады! Убежали! — закричал он, показывая на речку.— Бить бы надо! Чего не били?
— А они кто? — спросил Ольхин.
— Староста, понятно! Жила! Чтоб ему, жиле, на сук напороться! Да два пчеляка с ним, да один — так, обыкновенный кровосос, прижимала! Ага-а, почуяли, гады! — Усатый потряс в сторону речки большим кулаком, потом взглянул на разведчиков и расправил пушистые усы.— Ну, ребята, здорово! — сказал он с достоинством, как говорит хозяин, принимая гостей.— Я — Глухих. Тайный большевик здешний. Заждались мы вас, заждались! Из Пихтовки?
— Нет, в Пихтовку идем.
— В Пихтовку? Да откуда?
— Издалека. От самой Бобровки.
— Вот те на! — удивился Глухих.— Ждали с гор, ан под-» плыло низом. На соединение? Ну, наша берет!
— Большевик, говоришь? — Ольхин слез с коня.— Пойдем в сборню.
Двое разведчиков ускакали обратно, а Васька Ольхин вкоре вышел на крыльцо сборни и объявил толпившемуся люду, что сегодня в деревню вступит партизанский отряд.
Толпа рассыпалась по домам. Деревня стала торопливо готовиться к встрече «партизан». Мужики кололи дрова. Женщины копали на огородах сочный картофель, опустошали огуречные гряды. Ребятишки ловили на варево молодых петушков. Из всех труб повалил дым.
Мужики встретили отряд у околицы. Какой-то бедно одетый старичок, с выбившимся из-под рубахи крестом, следуя старинному обычаю, поднес на полотенце Повалихину хлеб-соль, хотел, видно, сказать что-то важное, особенное, от всего сердца, но только прижал руки к груди и горячо прошептал:
— Господи, дождались-таки! Милости просим, сыночки! Милости просим! Будьте как дома!
Народ, шумя, кинулся к солдатам.
В каждом доме столы были заставлены разной крестьянской снедью. Оголодавшие солдаты накинулись на еду с жадностью, Смеясь и балагуря, хозяйки все подносили и подносили еду: куриную похлебку, окрошку, разные каши, квашеную и чистую сметану, холодное молоко в кринках, малину, сотовый мед...
А пока солдаты обедали да отдыхали, истопились бани. Весь отряд пошел мыться. Бани, расположенные цепочкой за огородами, по берегу речки, наполнились плеском, шипением, раз-* ноголосицей. Солдаты до одурения хлестали друг друга вениками, бегали охлаждаться в речку, опять парились и, захлебывав ясь, пили заботливо припасенный в предбанниках ядреный домашний квас.
По берегу речки ходил бедно одетый сгорбленный старичок с крестом на груди, останавливался у каждой бани, участливо осведомлялся:
— Довольны ли, сынки, а?
Солдаты кричали:
— Ох, папаша, хорошо!
— Души разомлели!
— Воды-то горячей хватает? — не унимался старик.— Ась? А веники есть? Пар есть?
Всего довольно, папаша!
*— А то вон, сынки, в мою баню. Банешка с виду никудьшь* ная, а уж пару в ней, пару! Шли бы в мою баню, а?
Вечер выдался прохладный, ветреный. Мошка сбилась в низины, где было тише. Совы кружили над падями, выслеживая мелкое зверье. На темном небосводе валялся край чаши месяца,— казалось, кто-то уронил ее, разбил, рассыпав вокруг золотые осколки.
В деревне было шумно. В нескольких местах собрались большие толпы деревенской молодежи и солдат. Гремели голосистые гармони, взлетали песни, земля гудела под каблуками казенных сапог.
Васька Ольхин поил коня в речке. Послушав радостное биение вечерней жизни деревни, он засмеялся тихонько, приглушенно, словно от легкой и приятной щекотки.
Возвращаясь в деревню, Васька Ольхин увидел парня и девушку. Они сидели под березой, опустившей над речкой длинные ветки. Ольхин прошел мимо, но его окликнули:
— Обожди-ка, дружба...
Ольхин узнал голос Мохова, остановился, вытащил кисет.
— Табачку, что ли?
— Дай на цигарку, если есть,— ответил Мохов, подходя.— Только я не из-за табачку тебя...— Свертывая цигарку, он зашептал: — Вот, дружба, канитель какая получается! Сидит со мной вон молодая вдовушка. Фанькой зовут. Эх, бабочка, скажу я тебе! До чего хороша! Да и бойка же! Она, не поверишь, так и льнет ко мне. Что, говорит, товарищ партизан, не целуешь, а? Видал? А я сижу, как дурак, глазами на нее хлопаю...
— Это отчего же? — поинтересовался Ольхин.
