— Верь не верь, а вот как было дело, — начал рассказывать отец. — Я от здешних подводчиков узнал, что мать с детьми сюда приехала. Вот начудила, так начудила! Ну да ладно об этом… И только я это узнал — беляки заняли село. Меня так и обожгло! Тут как раз приезжает в полк главком и приказывает послать за бор разведку, в три места. Я сразу же и напросился в Почкалку. Думаю, и разведаю, и хотя бы Мишу заберу с собой. Ну, пробрались мы с товарищем ко двору, а Найда молчит. Что такое? Должно быть, думаю, хозяина послали с подводой, с ним и убежала. Заходим во двор. Смотрим, ставни закрыты, в доме свет и пьяные голоса, крики. Стало быть, беляки гуляют.
— До полуночи лакали и грызлись! — с негодованием воскликнул дед.
— Ну, думаю, все пропало, — продолжал отец, но с веселым видом, что заставило меня еще более навострить уши. — Про беляков-то мы успели кое-что разузнать, а вот как, соображаю, с Мишей быть? Тут вдруг выходит этот самый поручик. Мы за угол дома, поближе к воротам. Ждем. Вот он увидел нас и спрашивает: «Это вы, господа?» За кого-то принял нас, думаю…
— До него двое из дома вышли, — пояснил дед.
— И нас двое, он и принял за своих. — Воспоминание развеселило отца, он весь сиял, что заметно было даже при слабом свете коптилки. — Ну, мы пока молчим. «Что ж вы молчите, господа?» — кричит он нам и идет к воротам. Что делать? Я возьми и пробурчи вот так: «Ну мы…» — «А что вы стоите тут?» — «Тебя поджидаем». — «Ага, осознали, что болтали ересь? Пан-нимаю, господа, пан-нимаю…» У нас и в мыслях не было брать его, но он уже валится мне на грудь! Как быть? Пришлось подхватить его да в калитку. «А куда, господа?» — «Домой». И мы повели его прямо улицей. Тут он и разошелся, и давай во все горло. «Вы, господа, — кричит, — сами еще не понимаете, что заражены большевистской заразой. Где ваша вера в Россию? В успех нашей борьбы?» И пошел, и пошел! Говорун! И только уж на кромке бора спохватился, почуял что-то и спрашивает: «Куда же вы меня ведете, господа?» — «В гости, — отвечаю. — К Мамонтову». Рванулся было, а пистолета уже нет. Ну маленько поспорил, а пришлось идти. Теперь он далеко, в Малышевом Логу.
— Вот так история! — восхитился дед. — Там его опохмелят!
— Или там, или на том свете. Зловредный, видать, гад, от такого не жди пощады. Думаю, если таких здесь много, не миновать беды. И еще больше заныло сердце. Вот и решил еще раз пробраться сюда.
— А тут с ног сбились, — сказал дедушка. — Как скрозь землю! Мне и в башку не стукнуло…
— Тебе не стукнуло, а им стукнуло, — сказал отец. — Они поняли, кто его уволок. Вот у них и поднялась паника. А мы, когда отправлялись сюда, были уверены, что так и будет. Но на всякий случай зашли к одним на Подборной. Там и узнали, что их уже нет в здешнем краю. Да, вот еще что, в подводы не назначали?
— На послезавтра, — ответил дедушка.
— Значит, только послезавтра думают двигаться?
— Выходит, так. Велели брать побольше овса.
— На Солоновку собрались. Только я так скажу: сколько ни возьмут овса, туда не дойти. Пусть не думают.
— Разговорился ты, — заметил дедушка. — Не боишься?
— На дворе мои ребята. Ну, как ты, Миша?
Я уже был в незалатанных штанах и лучшей рубахе, какую носил лишь по праздникам, — отправлялся-то в чужие люди. Оставалось обуться в сапоги. И тут мать, словно опомнясь, жалобно заговорила:
— Как же он поедет? Скоро зима. Да он и простужен, уже кашляет!
Мои старые пимы остались в Гуселетове. Дня три назад дедушка отнес пимокатам мешок шерсти, но те обещались обуть меня лишь через неделю.
— Да, того и гляди закрутит, — осторожно поддерживая мать, сказал дедушка.
Отец молча, хмурясь, осмотрел мои сапоги, шерстяные носки и онучи. Все это пока, при бесснежье, вполне годилось для беготни близ дома, но для дальней дороги было уже ненадежно. На несколько секунд отец сник в тягостном раздумье, но, передохнув, обвел потемневшим взглядом всю семью и неожиданно погладил меня по голове.
— Обувайся, Миша!
— Ты его загубишь! — выкрикнула мать. — Креста на тебе нету!
— И никогда не будет! — ответил отец тихо и мрачно, но, тут же смягчаясь, пояснил с привычной терпеливостью: — Ты пойми, не могу я его здесь оставить. Я с ума сойду. За бором найдем пимишки. Вылечим от простуды. И будет жить!
Я обувался охотно, но со сна не спеша и молча. Это до некоторой степени насторожило отца. Ему хотелось, чтобы я в открытую, как полагается взрослому человеку, перед всей семьей выразил свою волю, и потому спросил:
— Ну что, Миша, поедем?
Не раздумывая, я кивнул головой.
— Ясно, все в порядке, — обрадовался отец. — А ноги, сынок, не озябнут? А зябли в последние дни? Отчего же простудился? Вон что, напился из бадьи! А не боишься ехать со мною?
— Не-е…
— Ну все, одевайся!
Шубенка у меня была замызганная, но теплая, а шапка, подаренная дедушкой, — из заячьего меха, с длинными ушами, как у башлыка. Ехать можно было…
Когда я был в полном сборе, мать вскочила с лавки, схватила меня и, заплакав, стала прижимать к своей груди.
