Около полуночи самосидка совсем развязала офицерам языки. В горнице начали завязываться не только споры, но и перебранки. Чаще всего меня будил резкий голос усача варначьей породы. Из всех гуляк он был самым раздражительным и горластым. «Вот окаянный, орет, как ворона! — дивился я спросонья. — Подавиться бы тебе затычкой от лагунка!» Но однажды я проснулся в большом испуге: в горнице уже орали во все глотки, слышался треск дерева и звон разбиваемой посуды.
Вскоре два офицера, ругаясь и покачиваясь, направились из дома. Дедушка, опережая их, бросился открывать все двери. После этого в горнице громко, раздраженно выкрикивал только усатый, а его старались успокоить наши постояльцы. Я опять незаметно уснул, а проснулся оттого, что неприятный голос усача раздался у самой печи.
— Господа, я сию минуту, я подышу воздухом! Что-то сдавило грудь! Невыносимо!
Ему осторожно намекнули:
— А не пора ли нам спать?
— Вы что, господа, гоните?
— Ради бога!
— Хорошо, я вернусь!
На усатого натянули шинель, и он вышел из дома, широко распахивая и оставляя открытыми все двери. Дедушка не пытался опередить его, а шел за ним следом…
— Совершенно пьян, — сказал один из наших постояльцев.
— Досадно будет, если вернется, — откровенно заметил другой. — На всякий случай я ему подал шинель. Может, раздумает.
— Но придется все же обождать!
Еще раз я проснулся, вновь услышав голоса постояльцев у печи.
— Вы везде, хозяин, поглядели?
— Весь двор обошел, — ответил дедушка. — Нигде его нету.
— А за воротами?
— И там глядел.
Постояльцы отвернулись от дедушки.
— Вероятно, ушел все же…
— Идем спать. Я едва держусь на ногах.
А утром пришли те два офицера, что, рассорившись с усатым, первыми покинули наш дом. Закрыв двери горницы, они недолго и негромко поговорили с постояльцами, которые только что поднялись с постелей. Потом офицеры позвали к себе дедушку, и он досадливо поморщился — решил, что опять будут посылать за самосидкой для опохмелки.
— Да нет его на дворе, господа офицеры! — говорил он шумливо, возвращаясь через минуту на кухню. — Я утресь еще везде поглядел. Ушел он куда-то…
Но офицеры, выходя за ним следом, попросили:
— Пойдемте все же, хозяин, поищем…
— Вот беда-то! Да теперь он уж вскочил бы: за ночь-то небось выбило хмель из головы. Сегодня морозно было.
Дедушка и офицеры осмотрели весь двор, все закоулки, все сараи и хлевушки. Заглянули даже в колодец, что был среди двора. Потом взволнованные офицеры, не завтракая, куда-то ушли. И больше не вернулись. А в полдень все беляки покинули наш край.
— Так и не нашелся горластый, — сказал дедушка.
— Но куда ж он все ж таки подевался? Не провалился же сквозь землю!
Вторую ночь я спал на печи — лечился от простуды. Спал очень крепко, но, кажется, мгновенно почувствовал, что меня касается чья-то рука. Ее осторожное, ласковое касание было мне чем-то очень знакомым, памятным, и, еще не успев открыть глаза, я с изумлением догадался, что меня будит отец. Откуда он взялся? Да и он ли? Но меня действительно будил отец. Стоя на голбце, он тянулся ко мне рукой и говорил:
— Проснись, сынок, встань.
— Измучился вчерась, — пояснил дедушка. — Всю ночь тут шумели.
— Оставь ты его, — послышался слезный голос матери.
— И правда, зятюшка, оставил бы, — подхватила бабушка.
Все они в растерянности стояли среди плохо освещенной кухни, и я понял, что, до того как дотронуться до меня рукой, отец разговаривал со всей семьей о чем-то важном, касающемся меня, но, не получив согласия, теперь действовал наперекор семье.
— Я уже сказал, что не оставлю, — обернувшись ко всем, ответил отец тихо и твердо. — Вы еще не знаете, что они делают с партизанскими семьями, а я знаю. Не милуют и грудных детей.
— Да ведь они ушли, — сказала мать.
— Эти ушли, другие могут прийти, — не повышая голоса, ответил отец. — Тут, в Почкалке, всего жди. Всем надо отсюда бежать.
— И не думай, — отрезала мать. — Куда я с малыми?
— Ну хоть старшего, да я спасу.
Он взял меня на руки, Собираясь спустить на пол. Только тут я заметил на его плечах офицерские погоны. Это меня сильно озадачило, и я спросил:
— А зачем у тебя погоны?
— Да так, сынок, под беляка вырядился, чтобы при случае за своего приняли. — Отец коротко посмеялся, что было не ко времени, и, смутившись, пояснил серьезно: — Мы часто так делаем, когда надо.
— И с тремя звездочками, как у горластого.
— Был у нас вчера такой, — пояснил дедушка.
— А они его и есть!
— Да что ты, Семен? Неужто?
— Так вышло, — словно извиняясь, ответил отец и опустил меня на пол. — Собирайся, сынок. Поедем отсюда.
— Как же вышло-то? — не терпелось дедушке.
