С берега послышался хруст намытого рекой и высохшего за лето мусора. Василий Тихоныч приподнялся. Внизу, по песчаному закрайку, шагал полуголый человек, ярко освещенный лунным светом. Он шел порывисто, откидывая преграждавшие дорогу ветви белотала.
Василий Тихоныч бросился к берегу.
Полуголый человек остановился, несколько секунд смотрел на рыбака с опаской, потом откинул со лба мокрые волосы.
— Господи! — вскрикнул Василий Тихоныч. — Никак, Мишка?
— А-а, это ты? — сказал Мишка. — Черту в зубы попал?
— Не греши!
— Опять выдашь?
Василий Тихоныч схватил сына за руку, потащил на крутояр. Усадил у костра, подкинул в него сушняка.
— Сынок, да откуда ты?
— Говорить тошно. Озяб я…
— Эх, как перевернуло тебя!
Мишка был голоден, но ел рыбу медленно, неохотно и на расспросы отца отвечал коротко. Его одолевала усталость. Немного погодя захотел курить, вытащил мокрый кисет, вспомнил Наташу — и слезы навернулись на глаза. Сжимая в руке кисет, сказал чуть слышно:
— Сослужил ты мне службу. Спасибо.
— Грех на мне. Богу отвечу.
— Богу?! — вдруг загорелся Мамай. — Это когда? На том свете?
В темноту полетел котелок с рыбой. Мишка схватил отца за руку, начал трясти:
— А на этом? Не хочешь?
— Сынок, прости…
— Не богу, мне отвечай! — Отбросил отца в кусты, сказал: — Половину сердца ты мне отрезал! — И быстро зашагал к реке.
— Мишка, одежу возьми! Заколеешь!
Мишка вернулся, надел запасные отцовы штаны и легкий пиджак.
Василий Тихоныч предложил кисет:
— Закури. Свежий.
Табачный дым опьянил Мамая. Он согласился отдохнуть немного в землянке, лег на нары, и землянка закачалась, как баржа. Три дня прожил Мамай в ожидании смерти, а теперь такая разительная перемена! В землянке остро пахнет сырой землей, свежей овсяной соломой, рыбой и мышами, а за дверью — сонно вздыхающие сосны, затухающий огонь костра, веселая луна… Мишка Мамай опять находился в центре быстро раскрывающегося мира. С радостным волнением он вступал в безбрежную жизнь. В ней все — от мышиного запаха до могучих стихий — было устроено чудесно и мудро. От счастья Мишка закрыл глаза, и сразу все, чему он удивлялся, пропало. Перед ним катилась угрюмая, величественная река, а на ней вдалеке маячила баржа с виселицей…
Ночью Мишка проснулся и сразу понял, что рядом, на нарах, сидит отец. Мишке стало стыдно, что вечером, не сдержав гнева, он бросился на отца. В темноте Мишка протянул руку к отцу, сказал, оправдываясь:
— Это она подарила кисет.
Василий Тихоныч вздохнул:
— Чего там вспоминать? — Ощупал сына. — Тебя били? Здорово?
— Один, рябой, бил… Здорово бил! Попадись он мне — в секунду гаду оторву башку! Ну да на аршин побои не меряют.
Помолчали, затем Мишка спросил:
— У вас тут, в деревне, как?
— Туго приходится, сынок. Под этой проклятой властью задыхается народ. Ну, скажи, как рыба подо льдом!
Первый раз Василий Тихоныч беседовал с сыном серьезно, как с равным, и старику было приятно, что сын понимает и жалеет его. Василий Тихоныч легко, без боли душевной, говорил о себе:
— Много у меня грехов, много… Все искал, где лучше, а вот… Счастье — что лиса: все обманывает. Я и повадки лисьи знаю будто хорошо, а вот — подвело…
— Отчего же оплошал?
— Не знаю. Старею, видно. Мне трудно поспевать за жизнью. А жизнь, она так катит, так катит, просто беда! Ты уж, сынок, поспевай за ней…
Наговорились вдоволь. Перед рассветом Василий Тихоныч посоветовал:
— Уходить тебе надо, сынок.
Мамай молчал.
Василий Тихоныч нагнулся:
— Знаю место. Вот тут, рядом, в Черном овраге. Один я знаю: там наши ребята живут.
— Кто?
— Смолов, Камышлов. Которые убежали тогда от расстрела. Партизаны, одно слово.
— Веди.
Утром Мамай был в Черном овраге.
На мачтах баржи слабо теплились огни. По палубе, горбясь, ходил часовой с винтовкой, за ним, от большой скуки, неотвязно бродила черная собака. Миновали небольшую деревню на правом берегу. Повстречался белый пассажирский пароход. Он дал гудок и быстро прошел, отбрасывая к берегам веер гривастых певучих волн.
Услышав шум парохода, поручик Бологов открыл глаза, приподнялся на локте, растерянно спросил:
— Что такое? Где я?
— На барже вы, — ответил Ягуков.
— А-а… — понимающе протянул Бологов. — Он… убежал? Да?
— Так точно.
— Стреляли?
— Стреляли, да где уж…
— Мерзавец, — прошептал поручик тихо. — Уйди, Ягуков.
Опять лег, опустил набухшие веки. Кружилась голова, словно после угара, к горлу подступала тошнота, перед глазами неотступно стоял Михаил Черемхов… Вспомнились и другие смертники: Сергей Рябинин, который оттолкнул солдат и сам полез в петлю, рабочий-большевик Петров, которого с трудом убили, изрешетив всего нулями, учительница Суховеркова, перед смертью плюнувшая ему в лицо… Много встречалось уже таких, уходивших в небытие с каменными лицами и блистающими глазами!
