— А вы думаете, Арнольд Юрьевич, я не понимаю? Отлично понимаю! — Бологов нагнулся над столом, заговорил торопливее, в голосе его зазвенели горячие нотки. — Требуется сильное противоядие! Иначе… Меня, признаться, начинают волновать события. Если бы вы знали их! Вот скажите: почему они… ну, умирают так, знаете ли…
Ней поднялся, протянул портсигар:
— Нас не слышат?
— Благодарю. Не курю. Забыли?
— Да, да. Плохая память.
— Нет, нас не слышат.
Закурив, Ней сказал:
— Знаете что? Вы боитесь своих заключенных.
Бологов вспыхнул:
— Ерунда! Не боюсь, но…
— Боитесь! — убежденно повторил Ней. — Я вижу, Николай Валерианович, вижу… Вы боитесь той силы, которая не оставляет их даже перед виселицей. Почему? Смешной вы, Николай Валерианович…
— А все же?
Капитан Ней, как всегда, не торопился отвечать, густо дымил, посматривал в окно.
— Нет, серьезно?
— Серьезно? — переспросил Ней и, продолжая смотреть в окно, начал осторожно бросать слова, словно отсчитывал сдачу мелкими монетами: — Они знают, за что умирают, дорогой. Знают. Если плохо знают — чувствуют. Вот в чем их сила. Она, говорите, пугает вас? О, как эта сила может еще расправить крылья!
— Вы думаете?
— Почти убежден, — ответил Ней, — Мы сделали непоправимую ошибку. Непоправимую.
— Какую?
— Надо было обойтись без лишней крови.
— Это невозможно! Утопия!
— Ну, значит, и победить нам невозможно… — невозмутимо отсчитывал слова Ней. — Народ, дорогой поручик, не потерпит этого. Поняли? Вы знаете, что такое народ? Нам нужно было обмануть его. А на это у нас не хватило ума и выдержки.
С минуту молчали. Капитан Ней начал ходить по каюте. Будто нечаянно натыкаясь на препятствие, он иногда резко встряхивал круглой лысеющей головой, а потом поправлял на носу пенсне.
— Меня удивляет, Арнольд Юрьевич…
— Мои взгляды удивляют? Да? — перебил Ней. — Тогда можно оставить эту тему. Я никому не навязываю своих мыслей. Мы взрослые. Но я хорошо знаю народ и отчетливо ориентируюсь в обстановке…
«Не в духе», — опять подумал Бологов и, решив переменить разговор, спросил:
— Вы сейчас куда?
— В Казань.
— Не слышали, как дела на Волге?
— Ничего. Хотя не блестящие. — Глаза Нея осторожно поглядывали из-за стекол пенсне. — Пожалуй, даже плохие. Волга у Казани — за нами. Но около Воробьевки, по последней сводке, идут серьезные бои. Очень серьезные. Нас теснят. Ленин, говорят, отдал приказ: немедленно взять Казань. Ну а если возьмут Казань — это для нашей армии большой удар.
— Казань не возьмут, — хмуро сказал Бологов.
— Вы злы на большевиков, я знаю, — спокойно возразил Ней. — Это похвально, но вы, дорогой, многого не понимаете. Не обижайтесь, я говорю откровенно. Я прихожу в ужас от мысли, что среди нас многие смотрят на события сквозь розовые очки. В этом, может быть, одна из причин нашего поражения. Не перебивайте, Николай Валерианович. Так вот, Казань красные могут взять. Советы располагают огромными силами.
— Но они плохо вооружены! — загорячился Бологов.
— Очень хорошо.
— Да чем же?
— Верой в свои идеи, поручик! — уже сердито ответил Ней. — Именно той силой, с какой вы сталкиваетесь на своей барже. Поняли? Вы хмуритесь?
— Что же делать мне?
— Отправляйтесь до Белой. Там посадите новую партию большевиков и вернетесь обратно к устью. Все.
— А этих? — осторожно спросил Бологов.
— Сколько их?
— Около двух сотен.
— Ну, знаете ли… — смутился Ней. — Не смею ничего сказать. Приказ есть приказ…
— Так послушайте. — Бологов подошел к капитану, заговорил запальчиво: — До устья я их не повезу! Да! Всех до одного! Это мой ответ на все, о чем вы говорили!
— Ваша рука владыка. — Ней опустил глаза.
Вышли из каюты. Капитан Ней спустился в моторку, и она тут же рванулась на меркнущее стремя реки, быстро понеслась по течению.
Моторка уже скрылась за поворотом, а Бологов все стоял у борта, врасплох захваченный множеством новых дум. Разговор с капитаном Неем еще больше усилил его тревогу. «Россия! Россия!» — шептал Бологов, тупо смотря в воду. Среди взгорий и потемневших зарослей белотала река лежала, как шкура серебристой лисы.
Ночью двадцать смертников были расстреляны.
Василий Тихоныч спустился на берег, к роднику. В камнях под косматой ветлой была сделана запруда и устроен маленький сруб с крышкой, как у колодцев. Василий Тихоныч поставил котелок на камень, откинул крышку садка, сунул руку в холодную проточную воду — в садке заметались, забились большие рыбы.
— Ну, ну, не шуметь!
Вытащив туго извивающуюся стерлядь, Василий Тихоныч взялся за нож. С вечерней реки донесло шум моторной лодки. Василий Тихоныч обернулся, увидел: лодка на полном ходу поворачивала к берегу, отваливая толстый пласт тяжелой холодно-серебристой воды. На моторке — цветистый, трепещущий флажок.
— Тьфу! Житья нет на реке!
Моторка ткнулась в берег. Первым с нее соскочил небольшой кругленький офицер в пенсне, за ним трое солдат. Василий Тихоныч выронил из рук стерлядь, — получив свободу, она наделала такого шума в садке, что старик прослушал, что крикнул ему офицер. В растерянности Василий Тихоныч не знал, куда спрятать нож. Офицер, видно, повторил свой вопрос:
— Рыбачишь, старина?
