В Черном овраге уже с месяц жили члены Еловского Совета Смолов и Камышлов, чудом спасшиеся при расстреле, и два дружинника из соседней деревни — Воронцов и Змейкин. Жили они в землянке, как барсуки в поре, однообразно коротали время, упорно ждали перемен, зная, что на свои силы надеяться нельзя. Их вооруженная дружина была разгромлена, многие товарищи убиты, остальные разметаны по округе, словно ветром оборванные с одного дерева и разбросанные невесть где листья. Ждали, надеялись, что вот-вот нагрянут красные войска и освободят Прикамье.
Сгибаясь, Смолов затягивал ленты лыка, присматривался к лаптю:
— Потерпи с наше.
— Потерпи! — Мамай со стоном перевернулся на живот. — Ух, ты-ы… Дуги бы гнуть, что ли? Или бы самогон пить!
— Вот тебе на! Утром резвился, а к вечеру взбесился.
— И взбешусь! Сидишь, как на цепи. — Мамай приподнял голову: — Брось лапоть. Спой. Я подтяну.
Сощурясь, Смолов взглянул, усмехнулся.
Мамай ударил кулаком по земле:
— Черт! И песни петь нельзя!
Немного прожил Мамай в Черном овраге, а как измучился! Он быстро оправился от потрясений на барже — так молодой дуб, сколь ни треплет его буря, выстоит, не обронив и одного листа. Мамая уже начало раздражать безделье. Ему, подвижному и охочему до кипучей жизни, было трудно сдерживать в себе вновь окрепнувшие беспокойные силы. Да и думы о Наташе не давали покоя. В живом, горячем воображении Мишки постоянно вспыхивал ее образ — родной, светлый. Он вспоминал все, что знал о ней, что успел разглядеть в ней и вокруг нее, он мысленно гладил ее черные косы, заглядывал под длинные ресницы; как и раньше, он не мог только разглядеть цвет ее глаз: они были очень уж лучистые…
Дятел замолчал. Отложив лыко, Смолов достал кисет, стал выбивать кресалом искры из кремня.
— Зря рву, верно, — согласился Мамай.
Он вдруг поднялся — высокий, в синей рубахе и отцовском пиджаке, в солдатских брюках и лаптях. Ядовитая улыбка мелькнула в уголках упрямых губ.
— Илья, — сказал он твердо, — ничего ты не знаешь! Эх, взять бы землю на руки да грохнуть об камень! Чтоб в куски! Понимаешь?
— А за что? — спросил Смолов.
— Так… Канитель на ней, не жизнь.
В воздухе запахло тлеющим трутом и табаком.
— Ну а потом?
— А потом бы я сам сложил землю. Где горы, где что… Сколько бы мест хороших выдумал! И новые бы порядки… А? Здорово?
Мишка схватил себя за грудь так, что затрещала рубаха, помотал чубом и вдруг рванулся от землянки на берег Камы, ломая мелкий подлесок.
— Здоров, — завистливо прошептал Смолов. — А душа — как губка…
…Мамай лежал, свесив голову над обрывом.
Внизу — в хлипкой, прохладной тьме — плескалась река.
Смолов сел у ног Мамая, сказал безразлично:
— Простудишься.
— Я не знал, что это такое, я совсем не знал… — прошептал Мамай. — Илья, ты не будешь смеяться? — Он поднялся, сел. — Только, друг, не смейся. Не будешь? Ты не знаешь, какая она…
— Кто? О ком ты?
— Да о Наташе…
— Все они такие!
— Врешь! Язык у тебя — ботало. — Мамай опустился на правый локоть, дотронулся головой до плеча Смолова. — Любить и хорошо, и страшно… А Наташа… Эх, не знаешь ты ее, Илья! Огонь с ветром!
— А ты ветер с огнем, — сказал Смолов.
Помолчав, Мамай неожиданно вновь, что случалось нередко в последние дни, заговорил о нападении на «баржу смерти».
— Попытаем, а?
— Что, опять?
— Да надо же выручать товарищей или нет? Надо! И выручим! Ей-богу, выручим!
— Одной рукой хочешь узел развязать?
— Не веришь?
— Тяжелое это дело.
В овраге раздался свист.
— Отец пришел, — сказал Мамай. — Надо идти…
Василий Тихоныч принес оружие. Это было большой радостью. Партизаны ожили, вновь заговорили о предложении Мишки Мамая и, поспорив немного, все же приняли его план нападения на «баржу смерти». План был прост. Когда баржа с виселицей пройдет вниз по течению, надо ее догнать и ночью, на остановке, сделать налет. Конвойная команда, не ожидая налета, в панике покинет баржу, и смертники будут освобождены.
Ждать пришлось недолго.
Как только «баржа смерти» прошла мимо Черного оврага (это было вечером), партизаны собрались в путь. Василий Тихоныч решил везти их на своей лодке, сделал запас провизии, достал парус. Молча разместились в лодке. Взяв весло, Мамай еще раз — последний — попытался отговорить отца:
— Сидел бы, тятя, рыбачил тут…
— Ты мне, Мишка, не перечь. Хвост голове не указка, — сердясь, ответил Василий Тихоныч. — Заладил одно! Мне тут, сам знаешь, какое теперь житье, — как на муравьиной куче. Знаешь? Ну и помалкивай. Да и кому я лодку доверю?
Василий Тихоныч устроился на корме, уложил у ног мешки с продуктами.
— Толкаю! — крикнул Смолов с берега.
— Обожди. — Василий Тихоныч поднялся. — Праведное дело задумали, ребята. Так? Это господь увидит. — Сняв картуз, предложил: — Помолимся, а?
— Помолиться не мешает, — отозвался Змейкин.
Василий Тихоныч и Змейкин повернулись на восток, начали креститься, остальные смущенно смотрели в воду.
— Толкай!
Лодка быстро вышла на стрежень. Мишка Мамай вдруг опустил весло, крикнул:
— Ребята, в каком ухе звенит?
— В правом, — ответил Воронцов.
— Так. Угадал.
— А что задумал?
