В деревне было шумно. В нескольких местах собрались большие толпы деревенской молодежи и солдат. Гремели голосистые гармони, взлетали песни, земля гудела под каблуками казенных сапог.
Васька Ольхин поил коня в речке. Послушав радостное биение вечерней жизни деревни, он засмеялся тихонько, приглушенно, словно от легкой и приятной щекотки.
Возвращаясь в деревню, Васька Ольхин увидел парня и девушку. Они сидели под березой, опустившей над речкой длинные ветки. Ольхин прошел мимо, но его окликнули:
— Обожди-ка, дружба…
Ольхин узнал голос Мохова, остановился, вытащил кисет.
— Табачку, что ли?
— Дай на цигарку, если есть, — ответил Мохов, подходя. — Только я не из-за табачку тебя… — Свертывая цигарку, он зашептал: — Вот, дружба, канитель какая получается! Сидит со мной вон молодая вдовушка. Фанькой зовут. Эх, бабочка, скажу я тебе! До чего хороша! Да и бойка же! Она, не поверишь, так и льнет ко мне. Что, говорит, товарищ партизан, не целуешь, а? Видал? А я сижу, как дурак, глазами на нее хлопаю…
— Это отчего же? — поинтересовался Ольхин.
— Понимаешь, не могу! Совесть не позволяет. За кого она меня считает, ты это соображаешь? Вот то-то! Эх, а бабочка хороша!
— Иди-иди. Ждет ведь.
— Нет, пропащее мое дело!
Сердито дымя цигаркой, Мохов безнадежно махнул рукой и поплелся к Фаньке.
— Да, дела… — неопределенно заключил Ольхин.
Капитан Повалихин встретил и провел эту ночь внутренне затихшим и умиротворенным, с таким сознанием, будто счастливо переборол опасную болезнь и теперь точно знает, что способен держаться на ногах.
Утро выдалось хмурое, но Повалихин уже не чувствовал над собой тяжелой власти угрюмой и дикой тайги…
Дородная хозяйка поставила на стол в горнице сковороду с яичницей, а в больших деревянных чашках — пышные шаньги с творогом и сотовый мед.
В кухню кто-то пришел, громко спросил:
— Товарищ командир чай пьет? Ага, мне надо его…
В горницу ввалился коренастый человек с пушистыми усами. Он поставил у двери винтовку.
— Чай с сахаром, товарищ командир!
— Благодарю, спасибо…
— Как спалось? Клопы не донимали?
— Нет, хорошо спал.
— А я к тебе, товарищ командир, по важному делу, — сказал усатый, подсаживаясь к Повалихину. — Я — Глухих, в здешних большевиках состою.
— Ага, так-так…
— Так вот, тебе в отряд пополнение собрал. Тринадцать молодцов, один к одному! Ружьишки, понятно, свои. А ребята все — огонь, а не ребята! — Глухих хлопнул капитана по плечу: — Ну, что скажешь?
Этого не ожидал Повалихин и, глуповато мигая, смущенно пробормотал:
— Да-да, это хорошо. Тринадцать, говоришь? С оружием? Ну что ж… — Он прислонился к косяку окна и вздохнул; взгляд его был тупой и темный. — Душно как в избе! — Распахнул окно и, не оглядываясь, досказал: — Что ж, собирайтесь, приходите!
— Мы мигом!
Глухих хлопнул дверью.
«Сволочи! — подумал Повалихин. — Впрочем, пусть идут. Пусть. А потом… Это даже забавно будет».
Спустя час отряд собрался в путь. Провожали отряд веселые, празднично одетые толпы народа. К телегам подбегали женщины, передавали солдатам плетенки с огурцами, горячие пироги с морковью, шаньги с творогом, туеса с квасом и медом…
Бедный сгорбленный старичок с крестом на груди суматошно толкался среди телег с большой сумкой из пестрого домотканого холста и упрашивал солдат:
— Сынки, да берите вы больше самосаду? Это же такой табачок, только понюхайте! Берите, говорю, берите, не покаетесь! На войне табак — первое дело, знаю! Держи карманы! Мореный табак, для себя готовил!
А когда обоз двинулся из деревни, солдаты, смущенные и растроганные любовной заботой сельчан, с каким-то злым бесшабашием запели песни…
Четыре дня отряд Повалихина шел по тайге спокойно. Всюду народ хорошо встречал и провожал его. Идти стало легче: крестьяне давали отряду лошадей и провизии, к тому же упал хороший дождь и в тайге посвежело.
Но в деревне Петровке случилось серьезное происшествие. Партизан Глухих и солдат Мохов по указанию хозяйки квартиры поймали известного в деревне своей жестокостью бывшего урядника. Связав уряднику руки, они повели его к квартире Повалихина. Вокруг них образовалась большая толпа крестьян и солдат. Толпа покатилась по улице, как шумный поток.
Почуяв недоброе, Повалихин выбежал к воротам. Народ разноголосо кричал:
— Эй, командир, казнить его!
— Попил он нашей кровушки!
— Живьем бы, гада, зарыть!
— Бей, чего смотреть! Бейте, мужики!
Повалихин побледнел. Держась за ворота, он с испугом смотрел на урядника — пожилого, рыжеватого человека, с толстым, как огурец, носом. Урядник потерянно шарил глазами по сторонам. Повалихин хотел броситься вперед, вырвать урядника, но толпа, крича, подвалила к воротам, и он с ужасом заметил, что даже солдаты, слившись с толпой, потрясают в воздухе винтовками и требуют расстрела урядника.
— В расход шкуру!
— Тяни его, тяни!
— Шлепнуть, и все! Тяни!
Повалихин поднял руку, прося толпу утихнуть. Но толпа зашумела еще сильнее. Сдвинув брови, капитан рубанул воздух рукой и скрылся в воротах.
