Проворно скинув бродни[10] и засунув в них портянки, снял штаны и полосатую рубаху из домотканого холста. Всю одежду, сложенную в узел, перевязал уздой и пристроил на загорбок, затем подошел к реке, потрогал ногой воду. Дымов всполошился:
— Ты это, малец, куда?
— Не видишь, к вам…
— Да ты очумел? Куда лезешь?
— Ничего, выберусь!
— Эй, парень! — строже крикнул Дымов. — Брось дурить! Жить надоело? Вот ноги сведет — и враз закрутит!
— Не так крутило, да ничего…
Парнишка смело вошел в реку, борясь ногами со стремниной, а когда с трудом забрел по пояс — грудью метнулся вперед. Буйная Катунь подхватила паренька и быстро понесла на стрежень. Не умея хорошо плавать, паренек метался, греб суматошно, как щенок, впервые оказавшийся на воде.
Партизаны бросились вдоль берега.
— Держи круче! Унесет!
— Греби сюда!
Ерохин уже собрался броситься в Катунь на помощь парнишке, как тот неожиданно резко повернул к берегу и через минуту, тяжело дыша, вылез на отмель. Бросая наземь мокрый узел, сказал устало:
— Фу, насилу отыскал вас!
— Да зачем ты? Что тебе надо?
Паренек вздрагивал от озноба. Он откинул со лба длинные светлые волосы, подстриженные в кружок, обтер ладонью бронзовую шею, грудь, на которой лежал привязанный на гарусинку медный крестик. Теперь он почему-то волновался, и серые глаза его были беспокойны.
— К вам я пришел, — ответил он. — Партизанить пришел.
Дымов слегка нахмурился.
— Ага… Ну а звать тебя как?
— Ларькой.
— Ларивон, выходит, — заключил Ерохин.
— Выходит, что так.
— А откуда?
— Из самой из Топольной. Белых там…
— Белых?! Много?
— Как мошкары.
Слегка избитое оспой, но приятное полное лицо Ларьки потемнело, и он зачем-то пощупал горло рукой.
— Они, контры, чего делают? Они привязали тятьку за Никодимова… пчеляк такой… привязали за его жеребца саврасого, необъезженного, за хвост, значит…
— Ну?
Ларька вдруг упал на мокрый узел; из груди его вырвался глухой стон:
— И пустили…
Ларька сразу понравился партизанам. Греясь у костра, просушивая одежду, он торопливо и возбужденно, но очень обстоятельно рассказал о бесчинствах белогвардейцев в Топольной.
— Бери парня, — тихонько посоветовал Ерохин командиру. — Сгодится. Лишняя копейка карман не оттянет.
Командир был уже в полной походной форме — в летней поддевке, весь опутан ремнями, а на ремнях — богатые доспехи; тяжелый, похожий на сук маузер, казацкая сабля с посеребренным эфесом, тускло поблескивающий бинокль и рубчатая, словно потрескавшаяся от солнца, граната. Сутулый, сухощекий и весь черный, как ворон, он прохаживался под березами легкой, пружинистой походкой. «Лихой», — с удовольствием и завистью отметил Ларька.
— Ложка у тебя есть? — вдруг опросил его Дымов.
— Нету, — спокойно ответил Ларька. — А что?
— Вот тебе раз! Как же ты пошел в отряд без ложки? А есть чем будешь?
— Было бы чего!
— Ловкий ты на язык, — веселея, заметил Дымов. — Это хорошо. Так вот, парень: назначаю тебя коноводом и вестовым. При мне. Оружия тебе, понятно, не будет, а коня даю. — Командир повернулся к костру: — Эй, Петрован! Подведи Карьку, что от Василия остался. Живо!
Подвели коня.
— Вот, получай! — Дымов хлопнул коня по холке. — Зверь, а не конь, скажу я тебе!
Ларька очень обрадовался, что ему дают коня. Но конь ему не понравился. Он был вообще-то не плохой: сытый, с мускулистой грудью, низенький, лохматый. Одно плохо: уши не торчали, а расслабленно висели, придавая ему вид нерасторопного, ленивого и равнодушного ко всему на свете. Между тем Дымов настойчиво хвалил коня.
— Сядешь на него — земля загудит!
— Видать его по ушам, — хмурясь, промолвил Ларька. — Будет, окаянный, считать каждую кочку, вот тогда навоюешь!
Под дружный хохот партизан он повел коня на ближайшую елань, сердито покрикивая:
— Ну, падай! Зверь лопоухий!
К вечеру Ларька уже освоился с порядками в отряде и стал чувствовать себя еще свободнее.
Партизаны поужинали заварухой и стали устраиваться на ночлег. Семен Дымов и Ларька задержались у костра.
Вершины гор, облитые багрянцем, светились в спокойном вечернем небе ярко, а в сумеречных падях все уже подчинялось законам ночи. Недалеко от костра, под обрывом, плескалась Катунь — похоже было, что она осторожно ощупывает те места, по которым ей приходится прокладывать путь в темноте. Деревья вокруг костра казались толще и лохматей, чем были на самом деле, а трава, отдохнув после дневного зноя, выпрямлялась и дышала свежестью. Совсем близко какая-то птица сорвалась с дерева, захлопав крыльями о ветки, а потом долго устраивалась поодаль.
Привалясь спиной к березе, Семен Дымов задумчиво смотрел в огонь и поучал Ларьку:
— Народ у нас в отряде, брат, страшно отчаянный. Но ты на нас не смотри. Тебе чересчур отчаянным быть нельзя. Ухо востро держи. Заварится каша — ты скорей в сторону да где-нибудь за камень спрячься, а то в яму…
— Это я все и буду бегать, как заяц? — спросил Ларька.
— Не бегать, а мас-ки-ро-вать-ся называется.
— Название! Придумал же кто-то!
— Вот и видно тебя, что ты желторотый еще, — добродушно обругал Ларьку Дымов. — Это название давным-давно придумано. Еще генералами.
