Сотрудники за столами притихли. Не произнося ни слова, все с нетерпением ждали исхода дела. Итинари все не было. Куросима вслушивался в шум нестихавшего ливня.
Вдруг в комнату вбежал надзиратель и направился прямо к столу начальника отделения.
— Где начальник? — тревожно спросил он Куросиму.
— Его нет. А что?
— Я услышал странные звуки, — начал рассказывать надзиратель, — потом заглянул, а у Омуры такой чудной вид!.. Начальник приказал, если что случится, сразу доложить…
Это был надзиратель, который следил из коридора за Омурой, находившимся в больничной палате. Куросиму уже полностью освободили от наблюдения за Омурой.
— Куросима-кун… я схожу посмотрю, что там, — поднялся со своего места поручик Такума.
— Нет, разрешите уж мне, — проговорил Куросима и опрометью выбежал из комнаты.
— Похоже на ту историю с кореянкой, которая полгода назад чуть не наложила на себя руки, — сказал сотрудник, сидевший поближе к входу.
— Да, Куросима-сан тогда сразу почувствовал недоброе и вовремя подоспел, — отозвался другой.
У самой палаты Куросима услышал словно слабый стон.
Но нет, это был не стон. Куросима резко толкнул дверь. Омура лежал на кровати навзничь, молитвенно сложив ладони на груди, и что-то бормотал. Лицо было облеплено грязью, так что не было видно ни носа, ни глаз, и серая жижа стекала на грудь.
Куросима почти сразу понял, что падает размокшая от дождя штукатурка. Омура бормотал, но в голосе чувствовалась удивительная сила и глубина. «А что, если…» — промелькнуло в голове Куросимы.
— Омура! Омура! Что с тобой? — крикнул Куросима, подбегая к кровати.
Омура, все бормоча, приподнялся на постели и снова молитвенно сложил ладони. Голос становился все звучней и отчетливей. Но говорил он не по-японски. По-видимому, он читал сутры на санскрите. «Наверное, он все-таки не японец», — подумал Куросима и, схватив Омуру за плечи, стал его трясти, как бы желая привести в чувство.
— Омура! — закричал он. — Фукуо Омура! К тебе вернулась память! Ты вспомнил все?!
И вдруг Омура замолчал. Он медленно поднял руки к лицу и начал стирать с него грязь. Постепенно очистились глаза, нос, губы — все лицо. Рассматривая мокрую штукатурку в своих руках, Омура весь дрожал.
Наконец он взял со спинки кровати полотенце и вытер лицо. Взгляд его сейчас был не рассеянным и беспомощным, как обычно, а сосредоточенным, пристальным и вместе с тем удивительно мягким. Он тщательно осмотрел полотенце, каждое пятнышко. И вдруг заговорил на хорошем, правильном японском языке:
— Нет, это не человеческая кровь. На мое лицо вывалились человеческие внутренности, и все оно было залито теплой кровью. С той минуты я и забыл свое прошлое…
Тут растерялся Куросима. Что же произошло? Мокрая штукатурка, внезапно обвалившаяся на лицо Омуры, заставила его вспомнить о трагической истории и вернула ему память?.. И он вдруг вспомнил прошлое и забытый родной язык?.. Похоже на чудо!
Не помня себя от радости, Куросима снова схватил Омуру за плечи и закричал:
— Это прекрасно, Омура! Это прекрасно! — Из глаз Куросимы потекли слезы.
— Я вам очень обязан, Куросима-сан, — с чувством проговорил Омура. — Спасибо вам за все… Я сознавал все, что со мной происходило… Но я был в подавленном состоянии, все застилал туман. Я не говорил по-японски и не был даже уверен в том, что я японец.
— Но на самом деле ведь вы японец?
— Конечно, — ответил Омура. — Я был одет в желтую рясу. Я был студентом буддийского духовного училища, и меня послали на практику в Таиланд. Настоящее мое имя Сигэмицу Симоэ.
— Вот как? Значит, вы не Фукуо Омура?
Если это бывший японский военнослужащий, ему, по меньшей мере, должно быть лет под сорок. Но это безвозрастное лицо явно принадлежало человеку молодому, которому никак не больше тридцати. Он вполне мог быть студентом, посланным за границу.
То, что рассказал о себе Сигэмицу Симоэ, было поистине необычайно.
— За год до окончания духовного училища я подал заявление с просьбой послать меня на практику в Таиланд и уехал туда. Срок пребывания за границей кончился, но на родину я не вернулся. Почему? Об этом после… Я решил стать странствующим монахом и обойти всю Юго-Восточную Азию. Начал я с Лаоса. Шли слухи, что там разгорается гражданская война, и потому меня особенно туда влекло: я мог молиться за мир. По шоссе номер тринадцать я прошел от Вьентяна через бывшее королевство Луанг-Прабанг и достиг провинции Хоаконг, граничащей с Бирмой и Китаем. На обратном пути я познакомился с двумя путниками, и мы пошли вместе. Это и определило мою судьбу…
Сигэмицу Симоэ вздохнул и продолжал:
