— Надеюсь, что вина хватит, — сказала Камилла с внезапной вспышкой злости. — Я собиралась сегодня много выпить. Собиралась по-настоящему, вдрызг напиться.
— От этого ты станешь еще прелестней.
— А мне и надо быть прелестней. Разве нет? Я хочу сказать, что мои прелести пока не произвели особого впечатления.
— Наоборот, Джулиус сделал тебе очень милый комплимент, а своего нового еврейского дружка ты, кажется, совсем пленила. Он еще не предлагал тебе поехать с ним в Палестину?
— Бедный Роберт!
— А я и не знал, что нуждаюсь в жалости.
— Не знал? Может быть, и так, но от этого ты только еще больше вызываешь жалость. Раньше ты был скорей человеком добродушным, теперь ты ожесточился и зол на весь мир. Что с тобой случилось?
— Насколько мне известно, ничего.
— Роберт, это чушь. Не может человек измениться так, как ты, и притом не знать, что с ним что-то случилось.
— Я не вижу, при чем здесь перемены. Я никогда не любил евреев и социалистов, не люблю их и сейчас.
Камилла нетерпеливо вздохнула.
— Нельзя ли оставить политику в стороне? — спросила она.
— Пожалуйста. Я ведь не просил тебя заводить о ней разговор, не правда ли?
— Я ничего не имею против твоей Лиги свободы и справедливости…
— Очень мило с твоей стороны. Я расскажу об этом своим, когда вернусь в Лондон. У них просто камень с души спадет.
Камилла пренебрегла этим замечанием.
— Будь ты черт знает кем, если тебе угодно, лишь бы это был ты, а не эта ужасная, циничная карикатура на тебя, — упорствовала она.
— Ты говоришь глупости!
— Роберт! — Камилла схватила его за руку. — Роберт, посмотри на меня! Мы знаем друг друга достаточно хорошо — с самого детства. Незачем пытаться уверить меня, что ничего не случилось, когда и слепой увидит, что ты глубоко несчастен. Дай мне помочь тебе, Роберт! Ведь я же немногого от тебя прошу. Мы ведь так дружили — я… я готова сделать что угодно, лишь бы тебе помочь. Да понимаешь ли ты, что я хочу сказать, Роберт? Все, что угодно! Я просто не в силах вынести, если так будет и дальше. Посмотри на меня, бога ради, посмотри на меня!
— Пусти меня, Камилла! — процедил Роберт, стиснув зубы. — Предупреждаю тебя, пусти меня!
— Не раньше, чем скажешь, что с тобой случилось. Если хочешь, скажи, что ненавидишь меня, но только объясни отчего. Видит бог, я не хочу ничем обидеть тебя. Я только хочу тебе помочь. Хочу… Хочу…
— Хочешь, хочешь! — Роберт внезапно набросился на нее. Его сильные руки схватили ее за плечи, лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. — Знаю, чего ты хочешь, прекрасно знаю. Нечего тут сантименты разводить. Ты хочешь мужчину. Вот зачем ты явилась сюда, разве нет? Ладно, тебе представляется случай. Хочешь, я запру дверь и потушу свет? Мы Можем пристроиться на диване.
— Роберт, мне больно! Пусти меня.
— Или ты предпочитаешь подождать до ночи, когда ты упьешься шампанским, чтобы преодолеть девичью застенчивость? Ты только что сама сказала, что собираешься вдрызг напиться, разве нет? Пожалуй, это будет самое лучшее, и я тоже хвачу, чтобы мы сравнялись. Ну, так как? Может, подождать до тех пор?
— Роберт, ты сошел с ума! Ради бога, отпусти меня.
— Тогда по рукам, детка! По крайней мере, хоть один из нас справит как следует рождество. А прежде чем ты уйдешь… вот тебе на память.
Он поцеловал ее три или четыре раза, неистово, грубо, причиняя ей боль.
— Пока все, — сказал он, отпуская ее. — Надеюсь, ты удовлетворена?
Бледная от гнева, Камилла отшатнулась от него.
— Я тебя ненавижу, ненавижу, — рыдала она. — Скотина, мерзкая скотина! Убила бы тебя за это!
Она изо всех сил закатила ему пощечину и, прежде чем он опомнился, выбежала из комнаты.
Буфетная в Уорбек-холле, как отметил д-р Ботвинк в разговоре с Бриггсом, являлась частью первоначального здания, независимо от того, имел ли легендарный Перкин отношение к его постройке или не имел. Когда-то от огромной залы, служившей в средние века гостиной, отделили перегородкой узкую длинную комнату с несоразмерно высоким потолком. Только вымощенный каменными плитами пол да узенькие стрельчатые окна, прорезанные в толстенной наружной стене, свидетельствовали о ее древности. Вдоль стен тянулись шкафы и полки, на которых с дотошной аккуратностью были расставлены серебро, хрусталь, тут же лежали всякие препараты для чистки посуды и прочие достижения техники, представлявшиеся необходимыми дворецкому. Здесь были владения Бриггса — холодные, строгие и педантически чистые, — и здесь Бриггс, уложив своего господина в постель, без фрака, в байковом переднике, повязанном вокруг внушительного стана, отдался всепоглощающей работе, начищая ложки и вилки к предстоящему обеду. Его лысая голова блестела в ярком свете не затененной абажуром электрической лампочки. Его дыхание сгущалось паром в холодном воздухе, пропитанном запахом порошка для чистки.
