Засекреченное будущее полностью

— Конечно, генетику никто не отменял, но, по-моему, русскость определяется в конце концов не происхождением, не кровью, а мироощущением, системой ценностей и приверженностью Отечеству. Грубо говоря, искренний патриот нашей исторической, большой России (не путать с расплодившимися ныне «бюджетными патриотами») для меня и есть русский. Среди главных наших черт: уживчивость, уступчивость, переимчивость, это уходит корнями в соседскую общину, характерную для восточных славян, но не германцев. К примеру, пришли мы на Кавказ и стали носить черкески, бурки, папахи. А вы хоть раз видели грузина в косоворотке? Именно поэтому русским удалось сплотить огромную державу. Но у этой «всеотзывчивости» есть обратная сторона: лишившись государственных скреп, в той же эмиграции, русские очень быстро ассимилируются. Мы так исторически сформировались, что не можем сохраниться как народ без государства. Власть при всех режимах эту слабость русских чувствовала и эксплуатировала. Наш огромный недостаток — мы не умеем системно спрашивать с власти соблюдения наших интересов, терпим, терпим, а потом вдруг выпрягаемся из бронированного державного воза. И начинается смута…

— В еще одной Вашей книге «Зачем вы, мастера культуры?» ставится вопрос: той ли дорогой идет наша культура? Что необходимо ее мастерам, чтобы их вот так не вопрошали: «Зачем вы?»

— Боюсь, что не той… Настоящее искусство — это служение и колоссальный труд, а не гедонистическая самозанятость. Достаточно почитать сочинения лауреатов «Большой книги», чтобы понять: они даже не потрудились овладеть азами литературного ремесла. Самовыражение? Чушь! В искусстве можно выразиться только через мастерство. Другого способа нет. Меня беспокоит небывалое «ографоманивание» литературы. Меня тревожит разрушение русского высокопрофессионального традиционного театра и замена его многофункциональными полулюбительскими площадками. Разве нельзя было, к примеру, дать возможность Боякову и Прилепину тешить свое корыстное тщеславие на какой-то новой сцене? В том же невостребованном зрелищном комплексе в Коломенском? Зачем надо было разрушать уникальный доронинский МХАТ имени Горького? Оскорблять великую актрису и подвижницу театра? Во МХАТе имелся блестящий репертуар, свой преданный зритель, наконец, именно там старшеклассник мог увидеть нормативные постановки классики. А где? В Гоголь-центре, что ли? Как можно одной рукой вставлять «традиционные ценности» в Конституцию, а другой разрушать эти же самые ценности в реальном культурном пространстве? Кстати, моя книга «Зачем вы, мастера культуры?» открывается большой статьей «Мельпомена поверженная», где я анализирую странности государственной культурной политики, категорически не соответствующей тем вызовам, которые брошены нашей стране.

— Насколько я знаю, Вы сейчас пишете книгу о своем советском детстве. Многие сегодня вспоминают, какое было счастливое советское детство. А счастливое оно было, потому что детство, или потому что советское детство?

— Да, в самоизоляции я взялся за новую вещь, которая так и называется «Книга о советском детстве». Это — цикл рассказов и повестей. Несколько новелл опубликованы в периодике. Увы, у нас появилась недобрая мода писать фэнтези о «страшном тоталитарном» детстве, где школа — это конвейер обезличивания, пионерский лагерь — ГУЛАГ, а во дворе в детских играх лютует антисемитизм. Любопытно, что именно такие книжки получают литературные премии и за казенный счет издаются за рубежом с помощью странной организации «Институт перевода». Один автор дописался до того, что в советском пионерском лагере бесчинствуют вампиры, а возглавляет их старый коммунист, участник гражданской войны. Ладно бы это был черный юмор, так нет — мрачное занудство всерьез. Я не скрываю, что люблю свое советское детство, и бережно реконструирую то время, как сделал это в романе «Веселая жизнь», где речь идет о моей молодости. Но я и не приукрашиваю минувшее, изображая некий потерянный рай. Впрочем, эти две крайности — наша литературная традиция. Сравните «Детство» и «В людях» Максима Горького с «Летом Господнем» и «Богомольем» Ивана Шмелева. А ведь Горький и Шмелев — почти ровесники, описывают одни и те же годы, одну и ту же социальную среду. Но акценты, интонация, оценки, человеческие типы, — все разное до противоположности. Почему? Может, потому что Горький прозу о детстве писал еще до революции, изнутри, по канону критического реализма, а Шмелев — через полвека, в эмиграции, осознав невозвратимость утрат… Моя книга, видимо, все-таки ближе к шмелевскому ностальгическому реализму…

Беседовала Валентина Оберемко