— Не пускают куда? На Парнас? Но ведь это не закрытый клуб. Но если всерьез, я эту изоляцию, как вы сказали, чувствую давно. Дело в том, что у нас существует определенный либеральный «канон» писательской судьбы с такими вот этапами: инакомыслие, оппозиция или нелояльность к власти, гонимость, одоление, торжество, признание, лавры. Этот канон всем понятен и приятен. Он отлит в бронзе — я имею в виду памятники тому же Солженицыну и Бродскому. Моя же литературная судьба — прямой вызов этому канону. Я слишком рано и успешно дебютировал, сразу получил известность. Диссидентом не был и даже не помышлял, наоборот, дружил с Советской властью, считал ее своею, в моем роду за троцкизм никого не сажали, за дворянское происхождение тоже. При этом я написал — в отличие от иных застольных фрондеров и диссидентов с партбилетами — повести, которые реально запрещались — «ЧП» и «Сто дней». Но в американское посольство с ними не бегал, а упорно пробивал в печать там, где родился, — в СССР. Благо, были смелые люди, которые мне помогали: главный редактор «Юности» Андрей Дементьев, к примеру. Когда отвалился целый пласт «номенклатурной советской литературы» и состоялся массовый призыв либералов в словесность, включая безуспешных ветеранов самиздата, меня отовсюду вычеркнули как «красно-коричневого», ведь я единственный, кто опубликовал в центральной печати — в «Комсомольской правде» — протест против расстрела Белого дома в 1993 году. Вроде, решили, доигрался — комсомольский выскочка. Не поднимется! И вдруг выясняется: мои книги востребованы, я вписался в новые рыночные условия куда лучше, чем многие питомцы соросовских грантов и «буревестники шоковых реформ». «Козленок в молоке» переиздан почти 30 раз. Экранизации. Премьеры. Жуть! Кто ж такое простит? Попутно напомню, что столь модное ныне словечко «соросята» придумал я: так называлась моя колонка в «Труде» в середине 1990-х. И, конечно, многих раздражает моя русскость, ведь наши «гормональные либералы» любят позубоскалить над «народом-рогоносцем», но когда смеются над ними самими, они страшно обижаются. Вообще, сегодня быть русским писателем невыгодно, даже чревато, некоторые даже придумывают себе в роду инородцев ради карьеры… У нас стараниями «Роспечати» в стране сложилась двухобщинная литература, и русская община, к которой я имею честь принадлежать, существует почти в условиях «апартеида».
—
— Чем талантливее человек, тем он самостоятельнее в оценках и независимее в поступках. Возможно, со стороны это выглядит как дерзость, но на самом деле это называется суверенностью слова и дела. В искусстве такая суверенность особенно важна. Бездарные или малоталантливые люди существуют благодаря паутине «бесценных связей», ее плетут всю жизнь, скрупулезно создавая сложную систему взаимной комплементарности, и в этой системе взаимного облизывания уровень произведений не имеет почти никакого значения. Недавно по радио я слышал, как глава «Роспечати» Сеславинский нахваливал роман, которому его же агентство присудило премию «Проза года». Почему же не века? Роман просто чудовищный, прежде всего написан неграмотно, не по-русски. Сам Сеславинский, библиофил со стажем, собиратель раритетов Серебряного века, не заметить этого никак не мог, но автор премированной чепухи — свой, из стаи, «одной группы крови», и, значит, на него распространяется закон взаимной комплементарности. В ответ автор, редактирующий одну из литературных газет, славит на ее страницах Сеславинского и «Роспечать». Вот и вся недолга! Счастлив тот, кто может существовать в искусстве вне пресловутой паутины. Но для этого нужен реальный, а не срежиссированный успех у зрителя, слушателя, читателя. Тогда ты почти неуязвим. Мне удалось. Тридцать лет эта тусовка пытается меня, как Вы справедливо заметили, закрыть. Не получается. Они закрывают, а читатель и зритель открывают…
