Если раньше, при первых попытках ученых облегчить страдания людей, лучи радия как бы топором грубо вырубали клетки раковых опухолей, то теперь излучение будет действовать подобно осторожным и нежным пальцам кружевницы.
Делегаты не умолкая говорили о предстоящем съезде. «Съезд уже начал свою работу в поезде», — шутил Титов, подъезжая к Славино.
— Евгений Петрович! Да вы ли это? Ну и молодец, капитан! На съезд, значит! Вот это приятно, — говорил Титов, пожимая руку Ливенцову. На перроне к ним подошли Егоров и Пылаев с группой сотрудников.
— Как же добраться до гостиницы? — спросил кто-то.
На платформу выбежал плотный, запыхавшийся Молчанов. Многословно и очень радушно приветствуя делегатов съезда, он извинялся за опоздание.
— Машины поданы и всех сейчас доставят в гостиницу!
— Евгений Петрович, вы разве не с нами? — спросил Егоров капитана.
— Нет, Петр Аниканович, я пешочком.
— Что так?
— Хочу хорошенько осмотреть знакомые с детства места. Может, присоединитесь?
— Нет, Евгений Петрович, не могу. Мне надо еще кое-что подготовить к докладу, повидать Бродовского и ознакомиться с полевой излучательной станцией. У меня есть хорошее предложение — поедем на излучательную вместе?
— Я не прочь присоединиться к вам, — согласился капитан. — Когда ехать?
— Давайте завтра с утра.
— Договорились.
Группа ученых направилась по перрону к воротам, где их ждали машины, а Ливенцов вышел в город.
Нежаркое, ласковое солнце своим краем коснулось горизонта и залило тонким багрянцем здания, площадь, сквер. Посреди сквера на гранитном постаменте возвышалась отлитая из бронзы фигура Ильича со смело простертой вперед рукой.
На полированной глади гранита в лучах солнца золотился металл надписи:
«Коммунизм — это советская власть
плюс электрификация всей страны.
Ленин».
Ливенцов долго стоял на площади. За площадью, пересекая широкий проспект, текла река. Возле нее виднелись светло-кремовые здания гидроэлектростанции и могучая плотина. Повыше плотины простиралась широкая водная гладь с розовеющими на ней парусами лодок; у самой воды — легкие сооружения водной станции, а рядом — темно-зеленый овал стадиона с высокими рядами трибун.
За рекой начинался сосновый бор. Справа, на пологих холмах, тянулись правильные ряды фруктовых деревьев, а за садами, до начинающей уже синеть далекой дымки горизонта, — поля, поля, поля.
Темнело. Кое-где начинали мерцать огоньки.
Над полями поднялись привязные аэростаты.
Серебристые тела их еще розовели в последнем отсвете заката и четко выделялись в зеленоватой глубине уходящего вечера, а внизу, в массиве леса, уже располагалась ночь.
Исчез на аэростатах розоватый отблеск, и на них засветились сочно-красные сигнальные огни.
Торжественный, мирный простор. Воздух напоен свежестью реки и леса. Каждый глоток этого пахучего воздуха будит воспоминания о давно прошедших днях юности.
— Любуетесь?
Капитан обернулся. К нему подходил Титов.
— Любуюсь, Иван Алексеевич. Хорошо-то как. Воздух, воздух какой! Вот и не морской, а тоже душу волнует. Пьянит!
— Родной воздух, Евгений Петрович.
— Родной. Родился я здесь, вырос. Отсюда — тогда здесь было сельское затишье — пошел в большой мир. В скольких портах побывал, в скольких странах, а вот как вспомню этот вечерний аромат соснового бора, так и… Курить вот хочу и не решаюсь — даже трубку раскуривать грешно в этакой благодати!
Титов понимающе улыбнулся и, вынув коробку папирос, сказал:
— Согрешим, все-таки?
— Согрешим!
Обоим не хотелось уходить, и они еще долго бродили по берегу реки, любуясь чарующей ночью, вспоминая пережитое.
— Иван Алексеевич, а за вами ведь должок.
— Не припоминаю.
— А как же! Помните: в аппаратной, в клинике Пылаева, обещали рассказать о загадочной истории с Протасовым.
— Обещал. Правильно говорите, Евгений Петрович, обещал.
