На великосветском приеме кто-то сделал компрометирующие снимки Рэйчел Блэр и Мэттью Риордана. Кто же этот таинственный шантажист и чего он хочет от людей, едва знакомых друг с другом?
– Извините, мистер Риордан…
Темноволосый мужчина резко вскинул голову и нетерпеливо нахмурился: в дверях его офиса стояла женщина средних лет.
– Извините, – повторила она, увидев гримасу на узком длинном лице, и двинулась к столу, протягивая длинный желтоватый конверт. – Я знаю, вы просили, чтобы я сама занималась личной корреспонденцией вашего отца, пока он не сможет вернуться в офис, но… я подумала, что это вы, вероятно, захотите изучить сами.
Тонкие брови Мэттью Риордана поднялись: несгибаемая секретарша его отца выглядела неуверенной и расстроенной. Неужели на этих высеченных из камня щеках бывает краска? Карие глаза за круглыми очками внимательно рассматривали женщину.
Более трех десятилетий она хранила оклендскую контору его отца, став живым бастионом для подозрительных посетителей. Бывший мусорщик, превратившийся в крупнейшего магната по переработке мусора в Новой, Зеландии, полностью доверял ей, изредка ворча и ругая всех и вся, но только не свою секретаршу Мари.
Это доверие она еще раз оправдала два дня назад, когда, открыв утечку информации из конторы, пришла доложить боссу о результатах расследования и увидела, что ее начальник лежит с сердечным приступом. Немедленно взяв себя в руки, она позвонила в больницу и сама делала искусственное дыхание, пока не прибыла медицинская помощь. Затем она сообщила о случившемся его жене и сыну, послала факс помощнику, который был в командировке в Токио, и железно пресекла все слухи, дипломатично перенеся встречи и договоренности.
И вот теперь она со странной нерешительностью приближается к столу, осторожно кладет конверт на край и отходит.
– Что это – бомба? – с любопытством спросил Мэттью, отложил ручку и снял очки. От усталости он чувствовал резь в глазах. Прочитав напечатанный на конверте адрес с пометкой «Сугубо лично», Мэтт заглянул в конверт. Оттуда выпали три небольшие фотографии. Он посмотрел на одну, и бровь у него взлетела вверх от удивления.
Черно-белый снимок был сделан на приеме две недели назад и изображал Мэтта, склонившегося к руке великолепной женщины в весьма эффектном белом мерцающем платье без плечиков. Оба держали бокалы с шампанским и широко улыбались. Однако на фотографии не было видно, как длинные накрашенные ногти женщины впились ему в ладонь. Не было видно и того, что Мэтт опасно пьян и не владеет собой.
Мэттью не видел, чтобы кто-нибудь их фотографировал. Вряд ли Меррилин Фриман, их сверхзаботливая хозяйка, рискнула бы успехом приема, приглашая фотографа. Резкие контрасты и зернистая структура свидетельствовали, что отпечаток был сделан с очень маленького негатива. Он выглядел абсолютно невинным, непонятно было, почему Мари Маркус рассматривала этот конверт как неразорвавшуюся бомбу, – Мэтта часто фотографировали в подобных позах со множеством знакомых женщин.
Он перевернул остальные снимки, и кровь бросилась ему в лицо. Не поднимая головы, он чувствовал укоризненный взгляд Мари. Затем дверь за ней захлопнулась, словно отрезая Мэтта от его прошлой жизни и оставляя его среди дымящихся руин его чести и репутации джентльмена.
Слава богу, она будет держать рот на замке!
Мэтт пристально вгляделся в свидетельства своего падения.
На первой фотографии он сидел без рубашки на смятой кровати, глядя прямо в камеру. Женщина в сильно открытом платье стояла на коленях между его расставленных ног, ее склоненная голова была зажата в его ладонях. Его пальцы явно играли с легкими, красиво уложенными волосами, а ее рук было не видно… однако их положение не оставляло никаких сомнений…
– О боже!
Мэтт покраснел еще сильнее, когда перевел ошеломленный взгляд на вторую фотографию. Он лежал на спине, мускулы на груди сильно напряжены, руки закинуты за голову и привязаны к изголовью его собственным галстуком. На бедрах восседает великолепная валькирия с обнаженной грудью, ее кожа покрыта ровным загаром, а колени плотно сжимают его тело. Она проверяет прочность привязи. Дополнительным «украшением» картины служил тонкий черный кожаный ремень, свернутый и брошенный на кровать возле них.
Мэтт выругался, вспоминая затуманенные алкоголем эротические картины. Его гордость была уязвлена, его частная жизнь выставлена на обозрение, и он намеревался узнать, кто это сделал!
Мэтт догадался, какую форму примет шантаж и что от него хотят.
