Это же нет так же бескомпромисно нужно было сказать ей и ранее, на ее просьбу о помощи. Я чувствую себя неуютно не только от того, что Лиля меня игнорирует, но и от того, какое повышенное внимание оказывает мне Любовь.
Я поднимаюсь на ноги и отношу гитару в дом. Ставлю в угол и замечаю записку. Ну чудесно. Родители, увидев, что мы развлекаемся и хорошо проводим время, свалили.
- А я уже думала не выловлю тебя одного, красавчик.
Да блядь. Сколько эта хуйня будет продолжаться? Я терпеливый, но и у моего терпения есть предел.
- Прекрати так делать.
- Как, Котик?
- Охотиться на меня. Это не нормально, и это не возбуждает. Я не хочу прозвучать грубо сейчас, но я не могу больше молчать. Мне это, - киваю на нас с ней, - не интересно, Люба. Пожалуйста, остановись и не заставляй меня быть тем, кем я быть не хочу.
Выпалил как на духу, и ушел, оставляя ее обдумать сказанное. Надоело быть добрым самаритянином, и уж точно не хочется пропустить ту грань, где доброта начинает граничить с дуротой. Я позволил ей выставить себя дураком уже, днем, когда поучавствовал в этом идиотском, не нужном мне поцелуе. Больше не позволю. Хватит.
Выхожу и резко вдыхаю воздух. Внутри все горит от гадких эмоций. С одной стороны Люба, с другой Лиля со своими непонятками.
Так. А где она, собственно?
Я окидываю быстрым взглядом компашку у костра и не вижу Лилю. Внутри что-то нееприятно ухнуло куда-то вниз. Какого хрена?
Подхожу к Паше, который флиртует с какой-то девахой, и совсем неприлично прерываю их воркование. Он указывает в сторону конюшен и уточняет, что она ушла не одна.
Я думал, что более мерзко чувствовать себя уже не смогу, но нет же. Еще как могу. В душе раздрай и боксерский ринг. Одна часть меня матом орет, что это не мое дело, если она решила вкусить взрослой жизни, то нужно дать ей это право и оставить ее в покое, а вторая еще больше орет: нужно убедиться что она в безопасности. Нужно и все. Плевать на то, что можно увидеть и услышать. Не сахарный, не расстаешь. Но ты должен знать, что она в порядке, чем бы она там не занималась с тем, с кем ушла.
Ругаюсь сквозь зубы и направляюсь к конюшням. Внутри никого, но атмосфера странная. Призрак не спит и беспокойно ржет, мечется в своем стойле. Это совсем не типичное для него поведение. Тем более нужно найти ее. Фил уехал с родителями, а я не могу знать, что беспокоит жеребца. Только она их понимает так, словно они ей на ухо шепчут о своих проблемах.
Ускоряю шаг и иду к большому амбару, хотя едва ли там кто-то будет. Там нет света, сено и мыши. Не лучшее место для свидания. Куда еще они могли пойти?
Мою мысль прерывает крик.
- Пожалуйста, не надо! Это уже не смешно!
БЛЯДЬ!
Срываюсь на бег и мчусь к амбару как угорелый. Едва успеваю затормозить и перевести дух, как вижу то, что предпочел бы никогда в жизни не видеть: их двое, и они тащат ее внутрь явно не для экскурсии.
- Отпустите ее.
Не узнаю собственный голос, когда говорю это. Взгляд пытается максимально оценить обстановку. Первым делом сканирую взглядом ее. Без внешних повреждений, только взгляд испуганный и безумный. Затем перевожу взгляд на сволочей, которые ее держат. Один размером почти с Марка, хреново. Стремительно уменьшает мои шансы. Бежать за подмогой некому, численный перевес на их стороне. Но неважно. Я не позволю волоску с этой глупой белокурой головы упасть, чего бы мне это не стоило.
Удар. Голова Кости резко запрокидывается, а я оказываюсь в своем самом страшном кошмаре. Уши оглушает собственный крик.
- Костя!
Он меня не слышит. Резко группируется и атакует. Я оказываюсь на свободе, мерзкие чужие руки перестают сжимать меня как куклу для утех. Но я не могу вдохнуть с облегчением.
- Спрячься за мной и помни, чему папа учил - держись на расстоянии, Цветочек, - сквозь шум в ушах слышу его четкий приказ. И обнадеживающее, - повоюем.
Машинально киваю и отступаю. Папа всегда учил одному, и железобетонно - разборки не место для девочек. Это мужское дело и мужчины сами разберутся. Женщине в них не место, потому что тогда мужчина не может мыслить здраво и может проиграть или серьезно пострадать. Мама в такие моменты всегда как-то бледнела и молча кивала, соглашаясь, хотя моей маме всегда есть что сказать. А папины шрамы говорили сами за себя...
