Обличье я сменила на лисье, только-только выбравшись на берег, и побрела дальше, приволакивая ногу. Останавливаться нельзя было никак. Минута отдыха могла стоить мне жизни. Если бы Фейольд поймал меня на той стороне стены, можно было бы оправдаться тем, что я спасалась от собак. Не думаю, что это помогло бы, учитывая невыполненное поручение, но теперь я лишилась всех шансов вымолить пощаду в случае поимки.
Стараясь отвлечься от боли в ноги и навязчивых мыслей о том, что будет, если меня догонят, вспоминала географию королевства Аваин. Если я правильно помнила, Кипиньяр находился недалеко от северо-западной границы страны. Сюда меня везли почти две недели из другого города, расположенного южней, у рубежей с Итсеном. Ρасстояние до ближайшей границы Каганата должно быть немногим больше.
Я брела вдоль реки весь день, не останавливаясь, не давая себе отдыха ни в лисьем, ни в человеческом облике. Зря надеялась, что боль ослабеет. Зря. Фейольд гнался за мной, я чувствовала его на другом берегу реки. Пришлось уйти в лес, хоть я и боялась заблудиться. Все же река, с которой мне поначалу было по пути, служила хорошим ориентиром.
К вечеру Фейольд отстал, видимо, не нашел переправу на мой берег. Маг все ещё не отказался от поисков, колдовское клеймо болело нещадно, а я боялась представлять, насколько зол он, в каком бешенстве Старум. Настойчивость преследовавшего меня северянина не удивляла. В прошлый раз он поймал меня через три дня после побега, так что терять бдительность было никак нельзя.
Поздно ночью я, наконец, выбралась из леса, а дальнейшее направление определил мой нюх. Дымок, запахи еды и человеческого жилья привели меня к деревне на холме. Там удалось найти кое-что посытней лягушек и корешков — сыр. Его я тоже не ела год. Забившись в угол сыроварни, спряталась за маслобойкой. Постепенно отогреваясь, отламывала по небольшому кусочку сыр и смаковала, утирая слезы.
Хотелось бы дать себе обещание, что больше не попаду в плен, что лучше убью себя, чем проживу хоть ещё один день в рабстве. Но за прошедшие месяцы я в полной мере осознала, насколько бессильна, беспомощна и зависима. Поняла, что не могу управлять ни своей судьбой, ни жизнью. Я даже не могу решить, когда умереть.
Трудное откровение, с которым я не примирилась и за целый год. Старум и его цепной маг так и не смогли меня сломать, уничтожить мечту о побеге и святую уверенность в том, что лисы не созданы для клеток. Как, собственно, и орлы. Пожалуй, это было единственным, что роднило меня с мужем.
Думаю, лишь благодаря тому, что мой союз с Интри никогда не основывался на любви, я смогла справиться с горем. Я уважала супруга, тепло к нему относилась, но не любила. Он меня тоже, это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом прикосновении. Муж даже не пытался скрывать — мэдлэгч все равно не может обмануть связанного с ним другого мэдлэгч. Чары брачного ритуала, призванные оберегать и сохранять чувства, в нашем случае лишь подтверждали взаимное уважение.
Интри был хорошим, незлым человеком из богатого рода, опытным дельцом и выкуп за невесту предложил очень щедрый. Для моего отца эти доводы были достаточными, судьбу мою он считал устроенной, и мои робкие возражения никого нисколько не интересовали. Даже подчеркивание того, что жених старше меня на двадцать два года. Не говоря уже о том, что Интри потерял на войне левый глаз и вид имел жуткий. Отец сказал, что красота человеческой души важней внешности, а возраст дело наживное.
Я умоляла бабушку повлиять на решение отца, но ее гуцинь спел песнь о моем браке с одним из орлов и о том, что впереди тернистый путь к счастью. Сердце мое было свободно, об этом знала вся родня. Более того, в школе меня даже называли ледяной лисой за холодность, за то, что не влюбилась ни в кого, не создала пару и единственная среди соучениц закончила школу без помолвочного браслета.
Интри точно знал об этом. В одной из добрачных бесед он сказал, что не надеется растопить мое холодное сердце. Οн был честен со мной. Он предлагал политический союз, выгодный обоим родам, и жених понимал, что после песни бабушкиного гуцинь я противиться больше не могла.
До плена, до рабства и проклятого Им ошейника я считала, что тернистый путь к счастью заключается в том, что мне пришлось уехать с мужем из родного Каганата в чужую страну, там налаживать жизнь и помогать Интри с торговлей. После смерти супруга я поняла, что мое счастье вряд ли вообще может быть связано с другим человеком, и старалась не вспоминать песнь и слова бабушки. Они казались мне издевательством, нелепой и в чем-то злой попыткой утешить едва достигшую совершеннолетия девочку.
Три года в браке с человеком, который был настолько старше, научили меня помалкивать. Мои суждения казались мужу слишком поспешными, резкими. Но он всегда слушал, хоть и с легкой снисходительностью, если я осмеливалась что-то сказать. Традиция велела внимательно относиться к мнению жены.
