Я растерялась. Не сказать, чтобы мне приятно было это слышать. Но лучше ведь знать все. Быть готовой. Позволить человеку открыться тебе, выслушать, а потом уже решать, сможешь ли ты его принять таким, каким он перед тобой предстал. И я хотела знать настоящего Диму. Даже если мне будет больно от этого знания.
— Никто не идеален, и ты не должен быть таким. — Сказала почти шепотом, сжимая в руках его вещи и все еще пытаясь поймать его взгляд.
— Я обещал родителям, что завяжу, — Дима скривился, будто пытался проглотить что-то колючее, — но на следующий день все повторялось. А потом снова и снова. И становилось только хуже. Все это превращалось в замкнутый круг. Потом мне как-то предложили покурить косячок. Джессика. Ее boyfriend толкал марихуану в клубе. Потом таблетки.
— Это серьезно. — Но не смертельно. И моя рука уже хотела коснуться его руки, но он вдруг так шумно выдохнул, что я растерялась.
— Повезло, что не пересел на что-то тяжелое. Жизнь с бухлом и травой и так превратилась в череду картинок. Завтра ничем не отличалось от вчера. Я перебирал женщин, одну за другой. Не запоминая даже их имен. — Моя рука опустилась и с силой прижалась к груди. — А зачем? Потом будет новая, и с ними даже не нужно разговаривать. Потому что никому не интересно, что у тебя внутри, когда ты для них — всего лишь мешок с деньгами. — Его ладони пробежали по бледному лицу, пытаясь смыть, кажется, и стыд, и горечь вины. — А потом меня задержали с травкой. А потом еще раз.
— Ох, — нечаянно вырвалось у меня.
— Маме пришлось подключить все свои связи, чтобы вытащить меня. Она внесла залог, закрыла меня в Rehab, где врачи рекомендовали оборвать все мои прежние связи, пока это не переросло в зависимость, от которой уже не избавиться. А адвокат, решавший одну мою проблему за другой, открыто сказал отцу, что этот торчок за**ал уже нас всех. И его нужно увозить из страны, пока снова не закрыли.
— Ужасно. — Я не знала, что чувствую. Теперь Дима не был для меня загадкой. Пришло облегчение. Естественно. Идеальных людей не бывает, и он тоже не мог быть таким. Но… но… все чувства смешались.
— Я обещал родителям, что это не повторится. — Дима вновь засунул руки в карманы брюк и ссутулился. — Понял, из-за чего все. Понял, что хочу другого от жизни. Но не знал, смогу ли.
Он замолк, когда мимо нас проходила компания веселых молодых людей, и продолжил, когда они отошли на приличное расстояние:
— И вот, мама разбудила меня и отправила оформляться в универ. Помню, еле продрал тогда глаза. Послушно поплелся, ненавидя весь мир вокруг и считая себя дерьмом, которому не место среди нормальных людей. Не зная, заслужил ли еще один шанс после того, сколько боли причинил своим родным. — Дима щелкнул зажигалкой, прикуривая еще одну сигарету. — И, стоя на остановке, почему-то посмотрел на небо, и попросил, хоть и сомневался, что меня кто-то услышит: «Дай мне знак». А через минуту увидел тебя.
— Ага, — усмехнулась я.
В пятидесяти метрах уже виднелся торец моего дома. Во дворе козырьки подъездов и припаркованные машины. С обратной стороны — красиво оформленные клумбы и горящие вывески над кафе и над булочной. Мы повернули налево, во двор.
— Да. И это было, как глоток свежего воздуха. — Голос звучал печально, дыхание прерывисто. Мне стало не по себе, оттого, что он не смеялся, как обычно. — А когда ты села на скамейку и начала ругаться, мне впервые захотелось что-то делать. Для кого-то, не для себя. Захотелось меняться, доказывать, что я достоин. Понял: вот оно.
— Оно?
— Она. — Он дернул уголками губ, будто боясь улыбнуться. — Нашел тебя и нашел себя. Как-то так.
— Спасибо, что рассказал… — Протянула ему его портмоне, ключи и карточку. С силой вложила в ладони, чувствуя буквально кожей, как он хочет, чтобы я взглянула ему в глаза.
С минуту мы шли молча.
— Теперь ты все знаешь обо мне. — Произнес он, остановившись у подъезда и приняв вещи. — Тебе нравится такой Дима?
— Мм, — выдохнула я, облизывая губы.
Хотела бы и я знать ответ. Вот только он никак не находился. Блуждал в потоке мыслей и не хотел вылезать на свет. Сделав усилие, подняла голову. Калинин стоял напротив. Его глаза блестели в лунном свете.
— Понимаешь, почему ничего не рассказывал о жизни в Америке? И не знал, как можно рассказать
— Тяжело жить с этим, я понимаю тебя. — Мне хотелось обнять его, но руки не поднимались. — У каждого есть свои истории. Даже у меня есть то, о чем не хотелось бы вспоминать. Никогда.
