Карьера у Виталия Оттовича сложилась не просто, хотя начиналась просто блестяще. Закончив ВУЗ, он сразу попал — разумеется, по протекции! — в аспирантуру и преподаватели научного коммунизма в Геолого-разведочный институт. Писал диссертацию. Будущее представлялось светлым и вполне определенным, но вдруг папашка за что-то полетел с должности. Разумеется, тут же полетел и младший Щульц. Ударился больно, но не смертельно. Устроился преподавать историю в Индустриальный техникум. Начал делать карьеру. Но и тут неблагосклонная судьба настигла бедного Шульца. Он влюбился, да ладно бы в какую-нибудь математичку или химичку, нет, втрескался по уши в одну из своих юных, очаровательных учениц, которая необдуманно и вызывающе безответственно от него, Шульца, забеременела. Когда живот ученицы стал приобретать пугающие размеры огромного школьного глобуса, Шульц перевел студентку в другой техникум, а сам вовсе оставил педагогическую деятельность. Во избежание каких бы то ни было никому не нужных инцидентов. Так перепугался.
На ученице своей он жениться почему-то не стал, но когда она родила, уделял ребенку немало времени и помогал материально. И даже начал думать на тему: а не оформить ли ему брачные отношения со своей бывшей воспитанницей? Думал он очень долго. Девушка к тому времени благополучно вышла замуж за своего иногороднего однокурсника.
А Шульц, оставив мысли о женитьбе, стал искать новую работу. Поработал в ресторане официантом, черным маклером на вольных хлебах. Не заладилось. Наконец, он приземлился в музее пролетарского писателя Беднякова.
И я, и Дубова, и Ерошкин, и Шульц получили «место прописки» в комнате экскурсоводов, в комнате номер десять.
Работа оказалась не самой сложной. Мы все выучили экскурсионную программу — она должна была длиться (и длилась) примерно сорок пять минут.
Приходили к нам на экскурсию в основном школьники и учащиеся ПТУ. Мы им вдохновенно и даже с пафосом рассказывали о Николае Алексеевиче Беднякове.
Дети задавали вопросы редко.
В основном спрашивали учителя:
— А он здесь был прописан? Сколько метров квартира?
И т. д. О творчестве вопросов не задавали.
На каждого научного сотрудника в день приходилось не больше одной экскурсии. Все остальное время делать было нечего. Правда, иногда мы еще читали лекции про Беднякова на выезде по линии общества «Знание» и Клуба книголюбов.
Так прошло полгода. Меня даже повысили. Назначили старшим научным сотрудником с окладом в сто тридцать пять рублей, что не могло не радовать.
Со всеми на работе у меня сложились спокойные, ровные отношения, хотя в целом кулуарная, непрофессиональная жизнь в музее протекала совсем не монотонно. Наталия Семеновна почему-то все время гнала волну на Леонида Мефодьевича, называя его за глаза старым, сивым еврейским мерином, лупатым дураком или почему-то пархатым казаком (тут она брала образ из бессмертного сериала «Семнадцать мгновений весны»).
Леня, в свою очередь, не упускал случая, чтобы поддеть Дубову, то и дело подкалывая ее за стилистические ошибки. Дубова могла, например, сказать «созвoнимся» вместо «созвон
Виталий Оттович с утра до вечера читал детективы или что-то печатал на машинке (Дубова мне по секрету говорила, что Шульц пишет роман).
Я бегал по магазинам, доставал дочке кефир (она говорила — кефирку), молочные смеси.
Денег, конечно, не хватало. Но я экономил — не ходил на обеды в близлежащие точки общепита. Наташа мне собирала в дорогу — картошечку, яичко и т. д. Потом нам помогали мои родители и теща. Кроме аванса и получки Наташа больше денег от меня не требовала. Она понимала, что больше ста тридцати пяти рублей я заработать при всем желании не могу. И — терпела.
Каждый вторник (понедельник в музее — выходной) в одиннадцать утра нас собирала директриса Галина Ивановна на планерки и давала задания. Она призывала нас тщательнее готовиться к экскурсиям, еженедельно, а лучше ежедневно перечитывать Беднякова, а крылатые выражения из его романов вывешивать у себя дома во всех комнатах.
— А у меня только одна комната, я в коммуналке живу, — заметил на это однажды начальник отдела экспозиции здоровенный бугай Серега Мойшевой.
— Тогда на всех стенах комнаты вывешивайте! — не сдавалась Галина Ивановна. — Николай Алексеевич — наше все!
— Вообще-то, наше все — это Пушкин, — вдруг громко сказал Шульц.
— От вас, Виталий Оттович, я такого не ожидала, — обиделась Галина Ивановна. — Пушкин — неплохой писатель, спору нет. Но Бедняков, но Бедняков!..
Она всплакнула и стала платочком вытирать слезы… И отменила планерку.
На Шульца потом целый месяц косо — как на врага народа — смотрел весь коллектив.
