— Ничего мы не делали, будто сам не знаешь, но напиши так: «Изучал материалы о великом пролетарском писателе Беднякове. Совершенствовал экскурсию по музею».
— Сколько же можно ее совершенствовать? И так каждый день говорим одно и то же!
— Все равно пиши! — отвечал невозмутимый Шульц. — Repeticium est mater studiorum! И не пиши просто: мол, провел столько-то экскурсий, прочитал столько-то лекций. Опиши красиво, как рассказывал — глубоко и вдохновенно! — про кормильца, а если лекцию читал, то поведай, как тебя встречали, и учти: побольше лирики, то есть воды. Наши бабенки-руководительницы дюже стихи уважают! И бери пример с более опытных товарищей. Наталья Семеновна, например, сообщает всегда следующее: «Я приехала в ПТУ читать лекцию, мне очень обрадовались, приглашали выступать еще, в конце лекции мне аплодировали». Не забудь раскрасить план-карту цветными карандашами! И главное — сдать ее вовремя!
Шульц знал, что говорил. Его за подобные документы всегда на планерках хвалили.
Часа через два приятели составили прекрасные, красивые план-карты. И заскучали. Делать было нечего. Группы экскурсантов что-то не появлялись — в музей вообще народу ходило мало.
Я купил кефирку, Леня принял свои регулярные сто пятьдесят коньячку, а Наталья Семеновна прочитала все газеты.
Как ни странно, музей умудрялся выполнять план, но жил в основном за счет государственных дотаций, зарабатывая в год пятнадцать тысяч рублей, а проедая в два раза больше.
Надо было что-то делать. Мы — Шульц, Ерошкин, Дубова и я — сидели и думали, что бы такое сотворить. Придумали. Ленька пошел курить. Дубова стала томно и интригующе звонить мужикам, Шульц решил еще немного поработать над очередной планкартой. Я попробовал отпечатать на машинке давным-давно написанную статейку о кормильце, о том, какой он талантливый, правильный писатель и преданный идее социалистического реализма.
В этот момент с третьего этажа, точно с высоких непролазных гор, спустилась многоопытная сотрудница отдела фондов Женя Чернявская, известная под прозвищем «Сионистская пропаганда».
Женя завела свою старую песню:
— Вы знаете, что Ерошкин — со сдвигом? Это же видно невооруженным глазом. А лекции вы его слышали? Это ужасно. Его можно выпускать только на пятиклассников, и то — боязно.
Затем Женя переметнулась на другие темы. Она обожала, например, рассказывать о том, как дирижер Геннадий Рождественский спит и видит, что он разводится с женой, бросает детей и женится на нашей изумительной Евгении Григорьевне (которую обхватить в талии трудно даже за очень большие деньги).
Нужно сказать, что Чернявской от Ерошкина тоже всегда доставалось. В сугубо мужском коллективе он безапелляционно заявлял, «что целяк Чернявской не просверлить, наверное, уже и дрелью».
Женя продолжила свои речи:
— А вы знаете, друзья, все-таки евреи — самая успешная нация. Спорить с этим бессмысленно. Вообще, все таланты — евреи! И Джо Дассен, и Билли Джоел, и я!
Затем Женька опять продолжила обсуждать Ерошкина, а мы стали дружно ей поддакивать и хихикать.
Нужно заметить, что где-то полгода назад Чернявская хотела женить на себе бедного Ленчика, постоянно, настырно звонила ему домой, но когда Ленька решительно и бесповоротно отверг ее назойливое ухаживание, Женя начала устраивать былому возлюбленному грязные инсинуации.
Конечно, Женя немного утомляла сотрудников комнаты, но Чернявку боялись — все знали, что связываться с ней опасно.
Когда «Сионистская пропаганда» вышла из комнаты, Дубова призналась:
— Какая все же она дурища, но я ее, шизанутую, боюсь! И не хочу с ней портить отношения.
Точки зрения Дубовой придерживались в музее многие. Пожалуй, с интересом с Чернявской разговаривал только я. Нас связывало общее увлечение: мы писали стихи, причем «Сионистская Пропаганда» даже умудрилась окончить Литературный институт имени А. М. Горького, где училась вместе с самим королем метаавантюристов Алексеем Максимовичем Темненьким. Себя Чернявка считала настоящим поэтом. Я тоже так считал и всегда говорил Жене об этом. Правда, ее стихов я никогда в жизни не читал. Она их никому не показывала. Призывала верить на слово.
Когда Чернявская вышла от нас и поднялась к себе наверх, где у нее, единственной сотрудницы, кроме директора, был собственный кабинет, в десятую комнату вернулся накурившийся Ерошкин. И, узнав, что здесь была «Сионистская Пропаганда», тут же начал склонять ее почем зря, называя шизофреничкой и грязной агенткой Моссада. А когда вышла Наталья Семеновна, добавил:
— Даже отбойным молотком ее целяк не сломаешь!
…Пробил час дня, любимое время для многих советских служащих. Обед.
