Андрей Шарый. Он был чуть более, может быть, приличным, скажем так, чем у большинства молодых людей моего возраста. Поэтому, как уважаемый мой коллега Петр Вайль, портвейна мы не пили. Выпивка была связана неразрывно в моей молодости еще с двумя понятиями – девушки и музыка. Например, для девушек всегда покупали шампанское, хотя это было дорого, бутылка стоила четыре или пять рублей. Шампанское называлось “Сабонис” по имени знаменитого литовского баскетболиста. Центральным напитком на столах было, как правило, белое вино. В гости ходили, в компанию, с бутылкой белого вина. Главное – это “Алазанская долина”, молдавское вино или любое грузинское. Но почему-то покупали именно “Алазанскую долину”. Бутылка была более тяжелая, называлась эта бутылка “огнетушитель”.
Кафе, которые мы посещали, у каждого из них тоже были двойные названия. Из популярных в то время мест было кафе на улице Чернышевского, оно называлось “Что делать?” Ходили туда. Водку пили крайне мало, в основном белое вино и шампанское, если девушки.
В то же время стали проникать из-за кордона такие мудреные вещи, которые заменили в московском обиходе “Рижский бальзам” и подобные напитки, – это невероятного качества подделки ликеров серии “Амаро” или “Амаретто”. Называлось это, пусть простит меня за вульгаризм женская часть слушателей, “бабоукладчик” и использовалось повсеместно и очень часто в общежитиях. Плохим заменителем этого был югославский вишневый ликер “Рубин”. Невозможно приторный напиток, который тоже выпивался представительницами прекрасного пола.
Другим местом популярным было кафе, так называемая “Молочка” в олимпийской деревне – наследство от Московской олимпиады. Москва, по моим юношеским и молодежным воспоминаниям, сильный алкогольный рывок совершила после нее. Осталась какая-то инфраструктура, и с этим стало лучше. На самом деле кафе “Молочка” называлось “Молодежное”. Это было одно из основных мест сбора той части студенчества, к которой я принадлежал, хотя это все тоже было стратифицировано. МГИМО смешивался обычно с Университетом дружбы народов, который назывался “Лумумбарий” на этом двойном языке. Центральное здание располагалось неподалеку от Донского кладбища, напротив колумбария, поэтому университет имени Патриса Лумумбы и назывался “Лумумбарий”. Были еще девушки из Института иностранных языков Мориса Тореза.
Всему этому абсолютно резкий конец был положен весной 1985 года. Это, наверное, единственное постановление ЦК КПСС, которое читалось московскими студентами с большим вниманием – постановление о введении практически сухого закона. И вся эта система рухнула.
И. П. Андрей, студенты МГИМО ездили на практику за границу?
А. Ш. Вы знаете, ездили, но довольно мало, ограниченно. Не помню, чтобы в компаниях, в которые я входил, сколько-нибудь в серьезном ходу были заграничные напитки. Виски, если ты попадал в хороший дом, где какой-нибудь папа-дипломат, только по большим праздникам. Это была слишком дорогая валюта.
П. В. Андрей моложе меня на пятнадацть лет, вроде не так уж и много, но я вижу, какой колоссальный культурный разрыв между нами. Какие кафе в моей юности? Да их не было, даже в Риге. А уж выезжая в Россию, в Москву, невозможно было найти, они потом появились. Какие зарубежные напитки, господь с вами. Я лет до четырнадцати был уверен, что сухое вино – это вино в порошке.
Очень хорошо помню, как впервые попробовал джин-тоник, о котором читал в иностранных книгах, – это было в Нарве в 1971 году. Там был венгерский джин с голубой этикеткой и местный эстонский тоник. И это смешивалось. Я себя чувствовал героем Хемингуэя.
А что касается лексики названий, она, видимо, была всесоюзной и всепоколенческой. Потому что у нас большая бутылка вина называлась “огнетушитель”, либо “фаустпатрон”, либо, что гораздо чаще, “бомба” – 0,7. Виртуозы выпивали ее за шестнадцать секунд. Мой друг Сашка Акиншин на спор мог выпить 0,7 страшного портвейна за шестнадцать секунд, запрокинув голову.
А. Ш. Чтобы унизить окончательно моего коллегу Петра Вайля, которому не удалось в молодости насладиться напитками, я вам расскажу еще об одной страте алкогольной жизни московского студенчества. Дело в том, что существовало такое запретное понятие, как валютные бары, и в них невозможно было попасть, даже если у тебя была валюта. Потому что подозрение в том, что бармены были переодетыми сотрудниками Комитета, оно создавалось. Но проникали туда из тех институтов, о которых я рассказываю, следующим образом. Студенты довольно часто работали переводчиками у иностранных делегаций разных, и с помощью этих друзей из какой-нибудь Компартии Испании удавалось попадать в эти бары.
География такая в Москве: бар в гостинице “Космос”, бар в гостинице “Салют”, Центральный дом туриста. Это были абсолютно по тогдашним меркам такие западные места, что просто невозможно было. И когда мне один раз в Центральном доме туриста удалось купить блок сигарет “Честерфилд” за рубли – это была как победа на чемпионате мира по добыванию сигарет.
