Бланки таможенной декларации выдаются почему-то сразу по два и притом за деньги, то есть за тенге – уникальный случай в моих международных контактах. Правда, отдают недорого. Готовы и за рубли. А когда не хватает пары сотен, согласны даже сделать скидку. Потом один знакомый, как оказалось, работавший здесь же, в аэропорту, рассказал, как два мужика отправлялись в Калининград за иномарками, каждый с солидной пачкой зеленых, и таможенник вдруг объявил, что декларации иссякли. «Так что же нам делать?» – «А чего хотите». Однако потом намекнул, что у него где-то завалялись штуки четыре – для себя берег, японские, по сто баксов пара. Но автомобилисты вместо дела принялись качать права – так и отстали от рейса. А рейсы теперь сильно поредели, «Эр Казахстан» до Москвы летает раз в неделю. Правда, добавилась «Люфтганза». Тот же знакомец рассказал, что аэропорт распался на три суверенные части, может, поэтому небесные службы так безразличны к делам земных.
Декларация обычная, только среди оружия, наркотиков, произведений искусства и прочих сокровищ перечисляются рога диких животных и битая птица (за битую двух небитых…). В сумку не лезут – доверяют, – и вот я на улице, то есть в черной морозной степи. Здание аэровокзала погружено в полумрак – неясно даже, удастся ли там отсидеться, если не найду машину.
– Такси надо? – вырастает черная фигура.
– У меня только рубли.
– Ничего, давай пятьдесят тысяч.
– Сейчас осмотрюсь, может меня встречают.
Несколько машин ждут кого-то, но свободных мест у всех только для своих. Одна пустая, водитель требует тот же полтинник. Водитель русский, здесь это уже начинаешь фиксировать. «Тридцать», – говорю я. «Я же порожняком сюда ехал. Ты же ночью рубли не поменяешь лучше, чем за десять!» – то есть по десять тенге за тысячу, хотя дневная норма – тринадцать. Я, блефуя, иду к следующей машине, и он зло окликает: «Ладно, садись за тридцать». Мчим во тьме среди плотных обдутых сугробов.
– Ну как тут, хорошо живется в независимом государстве? – примирительно спрашиваю я.
– Хорошо… Только те и остались, кому бежать некуда. Немцы едут в Германию, русские – у кого родня в России – в Россию…
Он высаживает меня у пятиэтажного блочного дома моего школьного приятеля, только на задворках, которые я не успел опознать, – зашевелилось опасение, что этот гад назло меня высадил у черта на рогах, а сухенький морозец припекает не по-нашему, не по-европейски. Но зря я возводил напраслину на человека – вот он, подъезд.
Мне кажется, ободранность акдалинских лестниц чем-то отличается от ободранности петербургских – известка здесь, что ли, какая-то более домашняя?
Вадим когда-то считался моим другом-соперником: на областной олимпиаде мы поделили первое и второе место сразу и по физике, и по математике. Потом мы дружно отправились поступать в Московский университет и прекрасно провели там время: я отпраздновал там свое совершеннолетие и впервые в жизни (после эмалированной кружки бормотухи) целовался с девушкой, с которой в промежутках можно было поговорить о теории относительности. Правда, еще больше мне нравилось этаже, что-нибудь, на семнадцатом внезапно появиться снаружи на подоконнике у девочек в соседней комнате. Высота меня тогда только подбадривала, особенно нравилось, что линии стены уносятся вниз друг к дружке, словно железнодорожные рельсы. Сдали мы оба неплохо, получили по тринадцать баллов из пятнадцати – этого всегда было довольно, но тот год случился дурацкий: задачи на письменном экзамене оказались слишком легкими, и проходным баллом получились пятнадцать из пятнадцати – даже четырнадцатибалльники не все прошли. Не знаю, что напартачил Вадим, а я на радостях, что все знаю, как решать, бросил начатую задачу по геометрии – там дел оставалось на десять минут, а затем забыл, что она не окончена, и автоматом передрал с черновика. Потом на устном экзамене меня долго гоняли именно по геометрии, пытаясь выяснить, как это я мог принять шестиугольник за прямоугольник.
Наши пути могли бы и дальше пролегать параллельно, но тут сработало мое отщепенчество: Вадим чувствовал себя и в Акдалинске вполне уютно, а мне вернуться туда (с московскими оценками нас на тамошний физмат втащили бы с оркестром) – нет, лучше труд и глад, лучше солдатчина, чем прозябание в захолустье! Я отправился в Ленинград, а Вадим не рискнул: вдруг опять недоберешь, загремишь в армию…
В Акдалинском пединституте он, разумеется, сделался звездой первой величины, был рекомендован в целевую аспирантуру (на истфаке это было бы куда труднее – нацкадры выдвигались именно оттуда), защитился в Горьком, сделался доцентом (их на математике тогда было не густо), получил трехкомнатную квартиру… Он вполне мог бы работать в науке, если бы чувствовал себя менее уютно на своей малой родине. Впрочем, примерно то же могу сказать и о других моих сильных одноклассниках: они могли бы с успехом учиться в столичных вузах, но им было хорошо и в Акдалинске и его окрестностях: Караганда, Омск, Челябинск, – откуда они неизменно возвращались домой.
