Дверь открылась лишь на третий, уже робеющий звонок – Вадим прикорнул над книгой несколько беспробуднее, чем предполагал. Обмениваясь душевными, но по-мужски сдержанными рукопожатиями, успели оценить друг друга. Открывшаяся из-под моей шапки картина вряд ли его порадовала, а вот на его голове черная каракулевая полусфера по-прежнему сидела как влитая – лишь отдельные колечки кое-где были тронуты морозцем. Но выглядел он уже старше Янкеля Свердлова, на коего в молодости смахивал до оторопи (при безупречно славянском происхождении). Когда доцент Пак (в Акдалинске было полно ссыльных корейцев) вручал нам олимпийские грамоты, он прочел сначала еврейскую, а потом русскую фамилию – и вручил мою грамоту Вадиму, а вадимовскую мне.
В «гостиной» все было по-прежнему, та же классика, настоящая и советская, из Общества книголюбов – правда, прибавилось много «возрожденных» русских философов.
Появилась Аня (жена) – грациозная, но немного вертлявая в узенькой цветастой пижамке, заспанная, но милая, с умненьким личиком хорошенького, но, увы, изрядно постаревшего лисенка. Немедленно принялась меня кормить – я косился в тарелки инспекторским глазом: вроде не голодают, с виду все как всегда.
Я достал бутылку:
– Питерский утешительный миф. Решили считать, что ливизовская водка – хорошая. А потому она действительно хорошая. Помнишь, в наше время лучшей водкой считался алма-атинский арак?
Но Вадим не желал упиться даже мифом – ну дела… А ведь было попито отрав – и алма-атинской, и акдалинской, и тминной, и кориандровой, которые от добавления ароматизаторов парадоксальным образом становились дешевле обычного сучка, – сандалили и в адскую жару под теплый томатный сок или под тающее мороженое на бараньем жиру, и в адский холод под корочки с оледенелых сугробов, и почему-то каждый раз не хватало, отправлялись сшибать гривенники, ловить попутку до аэропорта, где водка держалась всю ночь напролет. Как-то буфетчицы не было на месте, так Вадим зашел за прилавок, налил по стакану, потом нарезал колбасы…
Иногда, впрочем, мы предавались и культурному пьянству. У Вадима имелся ключ от подвала, где были свалены панцирные сетки от кроватей, – мы возлежали, как андерсеновская принцесса, сразу на целой позванивающей кипе, поставив между нами ржавую коптилку и обмениваясь бутылкой венгерского «Бутафок-бренди», что ли, – или «Будафок»? Гадость страшная, но на какие жертвы не пойдешь ради слова «бренди»! – и ведя увлекательную беседу обо всем на свете, но – только сейчас заметил – никогда о бабах, это, оказалось, в нашей компании и сейчас не принято. Вадим даже о собственных делах говорил заметно сдержаннее, чем о мировых вопросах, – ну что дела, у многих хуже: зарплата какая-никакая идет, сын оканчивает институт в Омске – Россия-матушка покамест принимает русских скитальцев, да еще и стипендию выплачивает, казахстанское правительство уже обеспокоено утечкой русских мозгов.
– Еще бы, – ядовито прокомментировала Аня, – Назарбаев так прямо и говорит: «Мы будем строить новую жизнь умом казахов и руками русских».
– Ты сама слышала? – В Вадиме не погиб исследователь.
– Все знают. Он по-казахски говорит совсем не то, что по-русски.
– Если даже и то, – уточнил я, – все равно он говорит о руках, а не о мозгах.
– Для них и мозги что-то вроде рук. У них сейчас такая теория, что у казахов ум «созерцательный», «гуманитарный», а у русских – прагматический.
– Я замечал, в интеллигентных семьях тупость к точным наукам называют гуманитарными способностями. Если у них правда такая теория, значит, они приписывают нам ровно те же свойства, что мы американцам: у них, мол, деловая смекалка, а у нас душа. Все стремятся утешиться чем-то таким, чего нельзя проверить.
– Ну все-таки и нельзя сравнивать русских и казахов. Каждый народ велик тем, сколько дал великих людей.
Русские надавали, слава богу, а что казахи? На деньгах даже печатать некого, хана какого-то вытащили, аль-Фараби к себе перетащили…
– Я тебе объяснял тысячу раз: народ, как целое, может быть хранителем величайших ценностей, и это не будет выражено в индивидуальных достижениях, – Вадим говорил с подчеркнутой утомленностью, но черные глаза его зажглись опасным пламенем.
Чувствовалось, что дискуссия у них катится по наезженной колее. Я перевел разговор на более мирные рельсы. Как с уличной преступностью? Терпимо, молодежь сидит в кафе, по вечерам дискотеки – в бывших кинозалах. А в кинотеатре юного зрителя мечеть. Зато квартирных краж хватает.
А что поделывают Cepera, Скворец? Cepera торгует бумагой, снабжает редакции, недавно купил трехкомнатную квартиру. Скворец торгует колбасой, держит прилавок в «Целинном», тоже купил квартиру. Но это не такой уж суперуспех, хорошую квартиру в Акдале можно купить за три-четыре тысячи. Долларов, естественно. Сам Вадим как раз сейчас продает однокомнатную отцовскую квартиру и никак не может получить хотя бы две тысячи. Да еще предлагают в рассрочку. Или зерном. Тонн этак тридцать. Сельские казахи сейчас двинули в город. Только денег у них нет – а то бы цены взлетели ого-го!
