Застывшее эхо полностью

Правда, поддерживая бдительность в своих рядах, он этим же одновременно усиливает и напряжение между Западом и Россией, и напряжение внутри России – но кто тут взвесит, какое зло меньше? Непредсказуемость – вторая неустранимая компонента трагичности социального бытия: достигнутый результат всегда тонет в лавине побочных следствий. Нам-то кажется – мы же знаем, какие мы хорошие! – что с нами чем ласковее, тем лучше: вот еще совсем недавно фантом «Запад мечтает нас принять в свои объятия», соединившись с рядом других причин, добил Советский Союз – неужели же этот фантом уже отработал свое? Да фантом-то, пожалуй, мы и не прочь сохранить, мог бы ответить какой-нибудь даже и благорасположенный, но осторожный представитель Запада, – так ведь для этого сегодня уже нужны ежедневные конкретные подтверждения, одни из которых мы исполнить не в силах, а другие – кто-то их хочет, а кто-то не хочет. Есть влиятельные люди, которые в России видят нежелательного конкурента, есть люди, чья профессия заключается в том, чтобы негодовать, ну а есть даже и весьма серьезные государственные мужи и жены, которые вообще считают международные отношения не такой сферой, где возможны доверие и снисходительность. «В мире не должно быть стран, которые хотели бы причинить нам ущерб» – эта цель представляется им недостижимой и шаткой; «в мире не должно быть стран, которые могли бы причинить нам ущерб» – эта ситуация представляется им единственно надежной. Они сторонники строгости по отношению не к одной только России, и никто за целые столетия еще не сумел убедить их, что они неправы. А это означает, что они по-своему правы, как решительно каждый был, есть и будет прав по-своему, под небосводом собственных фантомов. Тем более что если, как уверяет Солженицын, ни одной нации не дано судить другую, то нельзя осуждать и ничей суд над собой, будь он хоть строгим, хоть снисходительным.

«Пусть злятся, лишь бы не усиливались» – для тех, кто пребывает вне нашей страны, и такой принцип может счесться наиболее разумным. Но что он сулит нам, тем, кто внутри? А еще точнее – евреям, живущим в России? Да ясно, что ничего хорошего, ибо нарастание обиды против Запада неизбежно обернется против евреев, которые, хотят они того или нет, всегда будут ассоциироваться с западными ветрами. (Весьма часто давая к этому и поводы.) А имеет ли нам смысл присоединяться к мерам воспитания строгостью, требовательностью, если они действительно восторжествуют снаружи? Истинная дружба не в попустительстве, а в требовательности, как нас учили в школе, но тем не менее все народы на Земле предпочитают попустительство. Участие в перевоспитании русского народа не принесет ничего хорошего ни евреям, ни русским. Не имеет никакого значения, насколько обоснованны будут обвинения против России, – свой негативный образ никакой народ принять не может, не перестав существовать. Самокритичность в принципе исключается теми началами, которые создают и сохраняют народ, – разве что он сумеет и эту самокритичность возвести в новое достоинство. Нацию создают и сохраняют лишь воодушевляющие, но никак не унижающие фантомы.

Какая-то часть населения, разумеется, может принять и самую уничтожающую критику, но все это будут взрослые люди, отпавшие от младенческого ядра, которое главным образом и хранит народ как целое, не разрушаемое сменой поколений. А следует ли даже Западу желать поголовного повзросления, то есть исчезновения русского народа, – весьма сомнительно: ослабление русского младенческого ядра откроет дорогу другим силам, возможно, еще более непредсказуемым. Но все это из области неосуществимого, в реальности же младенцы никогда не примут никаких обличений от гражданина сомнительной преданности, как ревнивая женщина не примет никаких замечаний от супруга, если хоть на волос сомневается в его любви. «Он меня не любит», – единственный вывод, который она сделает из наитщательнейше обоснованных его требований – и, боже, как часто она оказывается права! Обличения могут пойти народу на пользу лишь в тех редчайших случаях, когда они исходят из уст всенародных любимцев, в ответной любви которых не может быть и тени сомнения, – такие любимцы всегда исчисляются штуками.