Потом я поворачиваюсь к теще:
– Нам пора идти, Хелен.
– Может, останетесь на ночь?
– Мне завтра на работу.
– Да черта с два, – говорит Фрэнк. – Завтра же День поминовения.
Тут он прав.
– Ох, – говорю я, – верно.
– И в любом случае твоя долбаная работа подождет. У тебя жену убили. Ты что, вообще поехавший?
Я не хочу здесь оставаться. Ненавижу это место.
– Пожалуйста, – говорит Хелен.
Я сдаюсь:
– Хорошо. Мы останемся.
– Тебе нравится моя рубашка? – спрашивает Обри. – Это мамина. Она носила ее, когда была маленькой.
Хелен печально улыбается.
– Я нашла ее на днях, когда разбирала вещи в гараже. Собиралась вернуть Софи, чтобы та отдала дочке, – она наклоняется и целует Обри в макушку. – Она бы сказала, что ты самая красивая девочка во всем мире. Верно, Фрэнк?
Фрэнк молчит, и я знаю почему.
Для него самая красивая девочка в мире – та, что теперь лежит в морге.
Гостевая спальня в доме Флиннов многое говорит о них и о том, как они относятся к гостям. В углу стоит антикварный хьюмидор Фрэнка из стекла и красного дерева, который он купил на аукционе в Такоме. Выложил огромные деньги. Всем хвастался. А потом, как конченый придурок, отделал его заново. Соскреб благородную патину, отполировал медные петли так, будто хьюмидор еще вчера стоял на полке в «ИКЕА». Фрэнк совершенно его испортил. Мы с Софи долго смеялись. Но ничего ему не сказали. Должно быть, это сделал кто-то другой. Теперь хьюмидор стоит в гостевой комнате, а не на почетном месте в его кабинете.
Вместо кровати – вы не поверите – раскладушка. Я не шучу. Настоящее орудие пыток, на котором совершенно невозможно удобно улечься.
Флинны редко принимают гостей. Думаю, потому, что Фрэнк не любит делить с кем-то жилое пространство. Он вообще не любит делиться. Женой. Дочерью. Идиотским антикварным хьюмидором.
Хелен застелила для меня это прокрустово ложе и даже включила старый дешевый ночник на прикроватном столике. Не понимаю, каждый предмет в этом доме – наивысшего качества. Но не в этой комнате. Я присаживаюсь на край раскладушки, ожидая, что она вот-вот захлопнется, как мышеловка. Я действительно оказался в ловушке. Я хочу забрать дочь и уехать домой. Хочу набрать полные легкие воздуха. Хочу оплакать жену, а не выслушивать, что думают о ее кончине другие люди.
Слишком поздно.
– Адам?
За дверью стоит Хелен.
– Не заперто, – говорю я.
Она приоткрывает дверь.
– Линда Ландан начинает репортаж о Софи.
Я встаю и иду следом за Хелен к огромному телевизору, который Фрэнк подарил себе на прошлое Рождество. На экране показывают рекламный ролик о распродаже в честь Дня поминовения.
– Садись, – говорит Фрэнк, точнее – приказывает. – Наша Софи – в первом сюжете, и она этого заслуживает.
Как будто мертвым есть дело, каким по очереди покажут их сюжет.
Начинается новостной сюжет, и симпатичная дикторша-блондинка объявляет, что «заслуженный репортер» Линда Ландан собирается рассказать о «леденящей душу загадочной трагедии, произошедшей в крохотном городке на берегу Худ-Канала».
Журналисты не поскупились на драматизм.
Линда стоит у самой воды. Идет прямой эфир, и свет прожекторов Линду совсем не красит. В каждой морщинке на ее лице залегла глубокая тень. Линда рассказывает об «ужасающей находке» и о глубоко скорбящей семье.
Фрэнк кидает на меня взгляд:
– Я поговорил с ней до твоего приезда. Не на камеру. По телефону.
Линда беседует с местной жительницей, и та рассказывает, как они шокированы произошедшим.
– То есть мы всегда были здесь в безопасности, – говорит она, и стоящий рядом молодой человек в майке с логотипом Patrón энергично кивает в знак согласия.
Парень в майке наклоняется к камере, желая урвать свою минуту славы.
– В наших краях такого попросту не бывает, – говорит он. – Иногда люди тонут, да. Но здесь никого не убивают. Мы не убийцы. Так и скажите в новостях.
Самое интересное Ландан решает оставить напоследок.
– Наши источники, знакомые с ходом расследования, – говорит она, – сообщают, что у полиции есть подозреваемый. Мы не знаем, кто это, но будем держать вас в курсе дела.
Фрэнк, похожий на уродливого Будду, смотрит на меня:
– Интересно, кто бы это мог быть?
– Нам всем интересно, Фрэнк, – говорит Хелен, прерывая неловкое молчание.
– Я ложусь, – говорю я.
– Как ты вообще можешь спать? – спрашивает Фрэнк. – Учитывая, что произошло.
Я знаю, что он имеет в виду «учитывая, что ты сделал».
Я решаю промолчать и иду обратно в гостевую спальню. Я не уверен – телевизор все еще работает, – но, кажется, Фрэнк говорит:
– Не волнуйся, Хелен, этому сукину сыну не поздоровится.
Я пытаюсь заснуть, но понимаю, что шансов мало. У меня никак не выходит смириться с тем, что произошло и что еще произойдет. Я попал в ловушку, и убийство жены меня не отпускает.
