– Работают. Каждый день люди ищут тут вещи, которые могут продать. – Джон показывает на две фигурки, которые карабкаются на мусорный холм. – Видите, этим занимаются и дети. При этом работа на мусорном полигоне опасная, потому что в отходах часто образуются ядовитые пары. Многие люди страдают тут от заболеваний верхних дыхательных путей, у них повреждены лёгкие и кожа.
Я всматриваюсь в те фигурки – детям, пожалуй, восемь или девять лет. На ногах у них шлёпанцы, а сами ноги покрыты грязью. Шорты и футболки рваные. На футболке младшего из мальчишек еле различимая картинка – голова единорога.
– Детям, – продолжает Джон, – это особенно вредно, но у бедняков даже малыши помогают семье прокормиться. Больше всего денег можно выручить за металл и детали электроприборов, вот дети и роются в мусоре.
Мы молчим, поражённые. Внезапно я кажусь себе невероятно богатой и избалованной. Мы проходим мимо кроссовки очень крутой фирмы. Возможно, когда-то её носила такая же, как я, девочка. Подозревает ли она, как выглядит место, куда попали её кроссовки, когда она их выбросила и купила новую пару? Скорее всего, нет. Во всяком случае, лично я ничего не знала об этом прежде. Может, я и могла бы поинтересоваться, узнать, но меня просто не интересовала эта тема. Впрочем, результата это не меняет. А сейчас я в шоке! По Тимо и Бейзе я вижу, что у них такое же состояние. С лица Тимо пропала усмешка, он выглядит таким же потрясённым, как и я. Через некоторое время он спрашивает вполголоса:
– Джон, ты проверил сигнал?
Тот достаёт телефон, актуализирует карту и кивает.
– Да, нам нужно пройти дальше. Маячок находится на берегу реки Найроби, а она там впереди.
Он объясняет Асанте, куда мы хотим пойти, и парень молча шагает туда. Идти по мусорной свалке непросто, хотя у нас, в отличие от здешних детишек, роющихся в отходах, на ногах крепкие кроссовки.
Небо снова потемнело, и через две минуты на нас обрушился ливень. Но поскольку спрятаться тут всё равно негде, мы просто побежали дальше, хотя буквально за секунду промокли до нитки.
Через пять минут дождь прекращается, и, хотя теперь на нас нет сухого места, воздух вокруг стал заметно чище, да и пары, поднимающиеся над отдельными холмами, немного поредели. Никто из нас не говорит ни слова, мы лишь глядим на Джона, а он то и дело сверяется со своим смартфоном, а после что-то кричит Асанте. Вскоре Джон останавливается и о чём-то говорит с Асанте. Кажется, он не уверен, в какую сторону нам идти. Лично я рада маленькой передышке, прогулка по горам мусора, да ещё и в мокрой одежде, мегаутомительна.
Вдруг что-то с хрюканьем задевает мою ногу. От страха я громко ору – что это? Гляжу вниз и обнаруживаю у своих ног свинью. Кажется, она нашла себе там что-то вкусное. Свинья снова хрюкает и отталкивает меня в сторону. Бейза смеётся.
– Я понимаю, что вообще-то это совсем не смешно, но выглядит всё равно чертовски комично. Что тут делает свинья?
Тимо поворачивается к нам.
– Вероятно, она принадлежит одной из семей, живущих тут. Раз уж марабу находят на свалке что пожрать, то уж свиньи тем более. Они ведь всеядные. А когда свинья нагуляет жир, тогда… – Он проводит пальцем по горлу. Бррр! Мои и без того напряжённые нервы не выдерживают этого.
– Да, здорово, Тимо, – рычу я на него.
Он удивлённо глядит на меня.
– Эй, откуда такая агрессия? Ведь я не сказал ничего плохого.
– Верно. Но здесь такая депрессуха, что я при всём желании не могу одобрить твои шутки, – поясняю я.
– Понятно, – отвечает Тимо. – Но, может, нам повезёт, и мы сейчас найдём твою рубашку. И если потом сумеем доказать, что все декларации «Фэшниста» об экологии и благотворительности – лишь пустая болтовня, тогда нам наверняка удастся что-то изменить. Если не в большом мире, то хотя бы в головах читателей «Монитора».
Да, так и надо смотреть на вещи. В этот момент Джон и Асанте снова приходят к соглашению и мчатся дальше. Мы бежим за ними и вскоре оказываемся перед чёрным и вонючим потоком, который извивается среди гор мусора. На его берегу лежат целые кучи старой обуви и одежды. Всё гнилое, всё! Вперемешку с рваными пластиковыми пакетами.
– Вот река Найроби, – говорит Джон. – Или скорее то, что от неё осталось. Сигнал идёт отсюда, но только я не знаю, где и как нам искать тут рубашку. Неужели мы перероем эти горы хлама?
Проклятье! Разумеется, это бессмысленно. А ведь я была так уверена, что моя рубашка не в куче отходов, а на мальчишке, которого я видела вчера.
Чуть дальше у реки виднеется ряд жалких лачуг из гофрированных металлических листов и с завешенным тряпкой входом. Неужели там живут люди? Может, даже тот мальчишка в моей рубашке? Я понимаю, что это мой последний шанс, поворачиваюсь и хочу идти к хижинам. Тут Асанте что-то говорит мне, и я понимаю, что он против.
– Он говорит, что туда нельзя.
– Почему нельзя?
– Не знаю, он не объяснил.
Странно, что это он выдумал?
– Скажи ему, что я только на минутку загляну туда, и всё, – прошу я Джона. – Честное слово – только на минутку! Я ничего не трону и не возьму.
