А потом Лэйк принялась ковать, и с каждым ударом все лишнее уходило прочь. Удар молота деформировал и растягивал сталь, но не только. Он еще и разбивал неподатливую, наросшую на Лэйк скорлупу, разметывал ее в клочки, и ее осколки брызнули в стороны вместе с искрами от заготовки. Словно старые гнилые доски, которыми кто-то наспех забил на зиму ставни, трескались и рушились все ее страхи, все ее тревоги.
Анай слишком мало, дермаки сомнут их. Удар молота, и ворох искр. Лэйк перевернула заготовку, и жгуты огня с ее ладоней соскользнули прямо на наковальню, обвили болванку, обняли ее и смирно прилегли к металлу, словно хотели, чтобы молот вковал их прямо внутрь стали. Лэйк, рассеяно улыбаясь, ударила, и огонь, будто живое существо, крохотными капельками брызнул прямо внутрь, впечатываясь, вливаясь в структуры, меняя их, наполняя каким-то внутренним сиянием.
Помощь из становищ не придет. Они не успеют добраться сюда вовремя. Полоса растянулась, и структуры в ней танцевали, будто живые. Лэйк смотрела и видела как бы сквозь, совершенно иными глазами. Они видела, как иголочки структур движутся, змеятся, будто пламя на ее руках, сплетаются друг с другом в объятиях крепче, чем грани алмаза, ближе, чем песок и вода у самого берега, где галька всегда бывает белой и стоит запах прошлогодних листьев, превратившихся в липкий ил.
Она никогда не полюбит меня. Она покинет меня, как покидали все, кого когда-либо любила я. Удар молота высек сноп искр, которые с шипением брызнули на ее фартук, и огненные змейки Роксаны с еще большим рвением накинулись на железные структуры, заставляя их танцевать сильнее, сплетаться, сковываться в одно целое.
- Сгибай.
Голос Дары был каким-то осипшим, но Лэйк не могла поднять голову и поглядеть на нее, да и не хотела этого делать. Пламя танцевало в ее руках, а молот крошил на куски всю глупость, всю бесполезную суету, весь шум и страх, все ее ментальные построения, все ее глупые, человеческие мысли… И Лэйк чудилось что-то в его песне, что-то громадное, что-то невероятное.
Пламя ревело, и в его бешеной пляске она видела глаза. Два рыже-зеленых, как самое жерло горна, глаза взирали на нее из самого центра инферно, и в них искрами во все стороны разлетался смех. Собственные руки Лэйк вдруг показались ей какими-то маленькими и неуклюжими, совершенно бессильными, а собственное тело – крохотным и слабым. Что-то вошло в ее голову, кто-то подхватил ее сознание и вытолкнул, вытянул его вверх, туда, где оно и должно было быть всегда.
Кто-то огромный стал ее телом. Его руки были сильны, как вихри, и каждый из них высекал снопы искр, выпрямляя, сплющивая металл, вытягивая его и правя им, словно бешеными лошадьми. Его грудь была широкой, и в ней, в колыбели сердца покоились миры, мирно задремывая до следующей весны, до следующего рождения, когда полыхнет небесным пламенем меж далеких звезд огромный горн, и огромные ладони сгребут звезды уголья с легкостью, словно перышки, сбросят их в самое сердце горна. И тогда солнечные ветра, взметаясь с ревом, будут повиноваться этим ладоням и набросятся на звездные уголья, раздуют пламя, Первородное Пламя, способное подогреть первое вещество, первую пыль, из которой творятся тверди земные и небесные. А могучие ладони подхватят молот, тяжелее, чем все горы мира, звездный молот, усыпанный рубинами-кометами, украшенный грозовыми облаками и небесными молниями, и обрушат его вниз, туда, где на Наковальне, что растянута от неба до неба, от земли до земли, куются миры, обрушат на него всю мощь огня, и польется песня, понесется великий глас сквозь времена и пространства, сквозь дух и материю, сквозь людские сердца и туманные сны вселенных. Туда, где рождается первый солнечный проблеск, туда, где в спиральных ожерельях лежат звезды, туда, где перламутрово-синие, лиловые и алые простыни небесных сияний колышутся в немыслимой пустоте, по которой без конца и края танцуют только беспечные молодые боги, не знающие ни смерти, ни горя, живущие лишь для самих себя и своего вечного танца.
