Лэйк стала крохотным огоньком, маленьким пламенем свечи на фоне лесного пожара, зернышком мака в огромном океане силы, что сейчас завладела всем ее телом. Ее руки двигались, повинуясь чужой воле, и молот пел в них, пуская гулкие удары-волны по всему ее телу, сотрясая его, словно она сама была лишь крохотной заготовкой на чьем-то громадном горне, и именно из нее сейчас выбивали, выделывали, выращивали что-то великое. Перед глазами все кружилось, но она видела в пляске структур под собственными руками, в огне, что обвивал ее ладони и соединял их с заготовкой на горне, прямо в раскаленном нутре болванки, она видела там улыбку. Улыбку, что была ярче солнце, шире неба, яростную и счастливую, вечно хохочущую, сильную, беззаботную, улыбку, что насмехалась над смертью и старостью, страхом и глупостью, над печалью и болью, улыбку, что утверждала свое могущество в каждом вздохе ветров времени, что обещала тем, кто достаточно силен и безумен, чтобы выдержать ее и принести ей в жертву все, обещала им вечность, золотое будущее и сказку, самую красивую сказку из всех, что только могла родиться на земле. Лэйк не понимала, что это, но ей и не нужно было это понимать. И из ее золотого сердца хлестал огонь, от которого улыбка становилась все ярче и ярче. Кто-то тянулся к ней из немыслимой дали. Кто-то шел ей навстречу, и от его подкованных созвездиями сапог дрожало небо. Кто-то тянул ей руку помощи, и в этой мозолистой ладони, способной одним легким движением превратить в пыль весь мир, Лэйк свернулась в калачик, чувствуя себя в абсолютной безопасности. И лишь эта улыбка была вокруг, лишь она одна…
Она очнулась как-то рывком, словно свалилась с кровати или проснулась после долгого сна без сновидений. Огонь догорал в горне слева от нее, угли почти что остыли, рассыпавшись черными кругляшками с белой опушкой по краям. В помещении шатра стояла полутьма, и ничто не двигалось. Лэйк чувствовала себя усталой и счастливой, словно ребенок, чистой, как после бани, пустой и прозрачной, как сосновый лес под ветром. Руки больше не светились и были влажными от пота, на запястьях виднелись такие любимые и родные ожоги от брызнувших на них искр. А на наковальне перед ней лежал долор, малиново поблескивая волнистым краем.
Тяжело утерев пот со лба, Лэйк взглянула на него и улыбнулась. Она чувствовала себя странно пустой, она не помнила ничего после того, как начала ковать, и уж точно не могла бы сказать, как именно сковала его. Но он был перед ней.
– Две тысячи сорок восемь слоев, – послышался рядом сиплый голос, и Лэйк удивленно повернула голову.
Рядом с ней на перевернутой бочке сидела Дара, и глаза ее лучились светом, как у ребенка, которому подарили самую долгожданную игрушку в жизни. Лэйк заморгала, не совсем понимая, о чем говорит наставница. Такой она Дару не видела никогда. Довольной – да, уверенной в себе – да, собранной – да, но никогда не счастливой, будто дитя.
- Что? – хрипло переспросила она, опуская руку с молотом.
- Две тысячи сорок восемь слоев стали, – повторила Дара. – Ты согнула его десять раз. Я никогда и не думала, что такое можно сделать с долором.
Лэйк с удивлением взглянула на лежащий перед ней долор, и последний малиновый отблеск внутри него что-то шепнул ей, что-то сильное и уверенное, грозное, как рок, и тихое, как объятия любимой женщины. И тогда она поняла.
- Это не я, – сорвалось с языка, и Лэйк кивнула собственным словам, а потом вскинула взгляд на Дару и повторила: – это не я.
- Я знаю, царица, – Дара низко нагнула голову, кланяясь ей впервые в жизни. – Тобой ковала Небесный Кузнец. Говорят, такое бывает. Теперь – я знаю. – Она подняла глаза, и Лэйк видела в них невыразимую нежность. И веру, твердую, как скала. – Мне больше нечему учить тебя, царица. Закали свой долор и заточи его. Теперь ты – мастер. И мы все в твоих руках.
Лэйк чувствовала себя странно, совершенно опустошенной и тихой, когда закаливала свой долор в бочке с водой и маслом, когда обдирала клинок тяжелым грубым стругом, прогревала и калила его еще раз, шлифовала и острила. Ей было плевать на время, на тех, кто приходил в шатер, спрашивая о ней, на все, что творилось за его стенами, там, где вот-вот должна была начаться самая страшная битва, какую они когда-либо видели. Все это могло подождать, так говорило ей ее сердце, и только его сейчас Лэйк слушала. Она не помнила того, что было с ней во время ковки клинка, но от этого осталось ощущение, расплывчатое воспоминание могущества и бесконечной доброты. Именно так: силы и доброты. И это сочетание было самым долгожданным и нужным для нее сейчас.
В конце концов, когда она полностью завершила работу, тело ныло от приятной усталости, а в руках был клинок, новый долор, скованный ей собственными руками. Волнистое лезвие хищно отражало отблески света из горна, а старая матовая рукоять из кости поблескивала, приглушенно и тускло. Только когда долор оказался в ножнах у нее на поясе, и Лэйк по привычке положила тяжелую ладонь на рукоять, она поняла, насколько успела соскучиться по этому ощущению.
