– Филипп! Мама! – Ей хотелось подойти к ним, обнять, но они показались ей неестественными, недосягаемыми. С огромными глазами, полупрозрачными телами.
Все присутствующие вдруг показались ей духами, а не людьми. Молнией промелькнуло воспоминание: она зажгла спичку на священной земле и почувствовала присутствие сотен невидимых душ. Они все были здесь, глядели на нее любопытными глазами. Все они присутствовали. Все, кроме Джона Катлера.
– Я не вижу его Кахнаваки. Где он? – тревожно спрашивала Шеннон.
– Он в колыбели, – тихо ответил вождь.
– Я ищу не младенца Джона Катлера. Я ищу своего Джона.
– Он в колыбели.
Шеннон взглянула на колыбель. Гроб рос на глазах. Он стал большим – достаточно большим, чтобы вместить взрослого мужчину. У нее закружилась голова. Она испугалась.
– Это не мой Джон. Он в безопасности.
– Он спокойно спит в колыбели, – объяснял Кахнаваки. – Разве не этого ты хотела?
– Нет, нет! Я никогда не хотела этого! – Слезы текли по щекам Шеннон. – Это сон. Я повторяю это снова и снова. Я хочу проснуться. – Она упала на колени у гроба. – Если я не открою его, значит, все неправда. Если открою, то, правда.
– Он спит, – уговаривал ее Кахнаваки. – Открой колыбель. Взгляни на него.
– Нет, нет! – Она вцепилась в руку вождя, когда тот хотел открыть гроб. Но пальцы только скользили по кровоточащей ране…
Шеннон проснулась, дрожа от страха, покрытая испариной. Джон был рядом, обнимал ее, успокаивая.
– Шеннон, все хорошо. Это только сон.
– Я ему так и сказала, – пробормотала она, все еще дрожа от ужаса.
– Кому?
– Кахнаваки. Он хотел открыть гроб, но я не давала ему… – Она глубоко вздохнула. – Это был самый страшный сон в моей жизни.
– Понимаю. Попей воды, – Джон протянул ей бокал. – Успокойся. Расскажи мне свой сон.
– Не хочу. Он очень странный. Я не вижу в нем смысла.
– Тебе снился Кахнаваки, – упрямо допытывался он. – Он пытался открыть гроб, но ты не хотела. Почему?
Она заглянула в его бездонные зеленые глаза.
– Все, кого я когда-либо знала, были там. Все они были мертвы. Кахнаваки тоже. И ты.
– А ты была мертва?
– Думаю, да. Мы все двигались, говорили, но… Не глупо ли это? Мне кажется, мы все были мертвы.
– Посмотри же, ты жива. И я жив. И Кахнаваки. Это был только сон. Но смысл в нем есть.
– Что ты сказал?
– Ну, да. Когда-нибудь мы все умрем. Вспомни совет моего отца. Нельзя бояться смерти, нельзя жить в вечном страхе.
– Я не боюсь смерти. Я боюсь…
– Шеннон, – Джон настойчиво посмотрел ей в глаза. – Сейчас же расскажи мне, чего ты боишься.
– Я не боюсь умереть. Я боюсь стать причиной смерти. Мне легче умереть, чем нести ответственность за чью-то смерть, – Шеннон откинулась на подушку и закрыла глаза. Она была измучена. – Я больше не в силах разговаривать. Обними меня, Джон. Все хорошо. Я просто устала.
– Ты устала, – Джон обнял ее, погладил по волосам. – Рад, что ты рассказала мне об этом. Кажется, я тебя понял.
– Понял?
– Да. Ты устала объяснять мне, а я все не понимал, что ты считаешь себя ответственной за все, что происходит.
– М-мм…
– Такого больше не будет. Поняла?
– Стараюсь, – вздохнула Шеннон. – Думаю, Малиновка родила сегодня. Мне приснился малыш, и они назвали его в твою честь, как и обещал Кахнаваки.
– Возможно. Если так, то он, должно быть, очень счастлив. Он хотел сына.
– М-мм.
– Спи, cherie. He бойся своего сна. Если он вернется, не поддавайся ему. Смерть не властна над живыми, пока их час не пробьет. Наше время еще не пришло.
Шеннон прижалась к широкой груди Джона. Она больше не боялась уснуть. Джон все объяснил, успокоил. Она надеялась, что и при свете дня все будет также ясно и понятно.
– Джон, мне нравится мое новое платье, – Шеннон расправила изящный воротник красивого, скромного серого шелкового платья, одернула ярко-синюю нижнюю юбку. – Спасибо, что попросил Чарльза найти что-нибудь поприличнее.
– Когда он увидел тебя в том безобразном зеленом тряпье, он не мог успокоиться, пока не нашел подходящей одежды. Шеннон, ты прекрасна. Перестань суетиться.
– Надеюсь понравиться твоей матери. Не могу поверить, что мы уже приехали. Мне нужно еще немного времени, чтобы успокоиться. – Она нервно теребила атласные ленты накидки. Потом взглянула под колеса прочного черного экипажа Чарльза Бингхэма. – Ты был прав, Джон. Здесь такие грязные дороги.
– Поэтому я и попросил Чарльза найти для тебя башмаки на деревянной подошве. Женщины вынуждены ходить в них по улице.
– Мне еще не доводилось носить такие башмаки. Твоя мама подумает, что я самая неуклюжая женщина на свете.
– Моя мама сразу поймет, что ты изящна и прекрасна.
Шеннон принялась теребить золотистую косу.
– Ты уверен, что у меня все в порядке? Я хорошо выгляжу? В этой одежде так трудно разобраться.
– Не хватает одной детали, – сказал Джон. – Перчаток.
– Перчаток? Джон, я даже и не подумала о них.
– Я должен был вспомнить. – Он вынул из кармана отлично сшитого темно-синего камзола гладкое золотое кольцо и надел ей на палец. – Чтобы все знали, что ты – моя.
– О, Джон! – глаза Шеннон засияли от счастья. – Где ты взял его?
