Изменница… Сознание этого позволило ему перевести странную смесь чувств к ней в ненависть. Он ощущал поруганную справедливость, ярость и желание подчинить ускользающую жрицу, оставить себе, чтобы больше она никуда не делась. Подчинить себе так же, как разношерстный, своенравный и искрометный пантеон их божеств, который был ему, любителю четких линий, неподвластен. Впереди его ждала долгая и, возможно, кровавая борьба с отжившими себя верованиями, за которые кто-то непременно станет цепляться и стенать над низвергающимися статуями.
Амину не получалось больше поражать, настолько она преуспела в свободе собственного выбора и легкости, с которой сама принимала решения, словно никто не был ей для этого нужен… Соблазнительное, но пугающее заявление. Другие смотрели на него как на последний оплот здравомыслия или откровенно обожали, возводя в экстаз непонятные ему хитросплетения раболепия и зависти. А Амина больше верила Лахаме и ее неимоверным идеям. Арвиум припомнил ненависть к Амине за собственную уязвимость – она и сейчас не стерлась до конца. И что же, так легко эту расчетливую прозорливую женщину поразил его непутевый братец?.. Братец, которому нравилось подстрекать его к невероятным идеям, но который был слишком труслив, чтобы взяться за них самому. Арвиум видел, чего хотел Этана, но был не настолько глуп, чтобы последовать точно по прочерченным им тропам.
Амина, старательно силясь не отключиться от осоловелого страха и отвращения, с горечью думала, как поздно распознала, что недальновидно поддерживать земляков, готовых отдать ее на заклание без особенных мук совести. Враг оказался не за воротами, стенами и рвами. Враг оказался мальчишкой, с которым они без какого-то взаимного интереса оформлялись в прохладе длинных трапезных, душных спален с продуваемыми балконами и ванных комнат, где ледяными порой бывали потоки воды, бьющие из стен.
И к чему тогда бороться с врагами извне, если ближние ничем не лучше? Напротив, чужеземцы ее вовсе не знали и ничего ей не сделали. А Арвиум, быть может, по-прежнему полагал, что люди, к которым он отнесся, как к скоту, станут на его сторону в случае опасности.
Амина верила, что Лахама соберет вокруг несогласных, но союзники Арвиума просто решили разорить и дотла разграбить город, а сам он никак им не помешал… Быть может, он и придумал это. Амина соображала, где он был во время святотатства и худшего отсвета войны, когда пострадали старухи и юные девочки. Быть может, вопреки своему героическому оттиску, заперся во дворце. И молча слушал стоны сограждан, лишь бы закрепиться на желанном троне. Буйство жестокой алчности союзников вышло из-под его контроля, а он в страхе за свое место не приструнил соратников. Чем все это завершится, Амина опасалась думать. В любом случае будущее пойдет вовсе не так, как планируется.
Властелин Уммы целовал свою жену в обнажившиеся плечи, контрастирующие с льном цвета индиго, крепко держал ее за плавные бедра и путался в складках длинной юбки. Лен ее платья вырос на пастбищах их храма, а младшие послушницы пряли его, покорно склонив головы с заплетенными волосами.
Выплеск в отравляющем все, чего касался, потоке захватил его израненное огнем и кровью существо.
– Ты всегда этого хотела, – властно сказал Арвиум.
– Но теперь нет, – в смятении прошептала она пересохшим ртом, скованная его силой.
Арвиум рассмеялся, не найдя в ее ответе былой дерзости. И начал стягивать с нее тончайшее плетение волокон свадебного одеяния.
Покрывшись оболочкой, Амина ждала, когда он закончит гладить ее волосы и шептать в ухо нежности, крепко сжатые в обездвиженность времени и чужих насмешек. Вечер не принес ни прохлады, ни успокоения. Вместо невесты, взбудораженной новой ипостасью и открывающейся будущностью, на свадебном ложе лежало нечто неживое и надломленное, в которое насильно вторглись, даже не поняв принесенной ему невзгоды. Цветущее прошлое и до недавних пор блестящее будущее разом стерлись, принеся лишь сожаление о быстротечности времени. Амина не испытывала отчаяния от произошедшего, чувствуя, что оно разрастется и поглотит ее после. А пока было лишь докучливое изменение ее доселе такой спокойной, сытой жизни.
– Ты родишь мне настоящих детей, – шипел он, погружаясь в ее разгорающееся огнем и болью от каждого движения лоно.
А ночь билась в распахнутые на террасу резные двери, покрывая пол спальни благоуханными испарениями.
Утром Амина, убранная к продолжению свадебного пира в венок и расшитую мастерицами тунику с рукавами-клювами, бездействовала у окна, прикрытого жемчужной сеткой. Волосы ей скрутили в тугой жгут, от которого тянуло виски. Никогда Амина не пыталась украшать себя с такой направленной тщательностью, как это сделали безмолвные прислужницы во дворце. Почувствовавшие перемену ветра, поэтому тоже молчащие.
Вся она сама себе казалась неестественной, раздраженной, грязной, тщательно обходя воспоминания вчерашней ночи. Их стоило воскресить после, чтобы попытаться залечить этот сочащийся рубец. А сейчас надо напрячь каждый мускул, обострить обоняние до абсурда.
