Мы сели на коней и пустились в путь. Земля была покрыта такой густой пеленой снега, что не видно было ни малейших следов дороги; снег валил хлопьями и застилал перспективу. В двадцати шагах невозможно было различать предметов, иначе мы могли бы направлять свой путь, сообразуясь с отдаленной цепью гор. Дело было плохо; но наш спутник Оллендорф уверял, что его инстинкт чувствителен как компас, и что он на память может провести прямую линию до Карсона, не сбиваясь с пути.
— Уж вы положитесь на меня, убеждал он, — мой инстинкт никогда меня не обманет.
И вот мы доверились его охране, спокойные и довольные судьбой. С полчаса мы тащились довольно вяло; наконец, заметили свежие следы, и Оллендорф воскликнул с гордостью:
— Ну, что, братцы, не говорил я вам, что я лучше всякого компаса? Вот мы и набрели на чьи-то следы; они приведут нас куда следует. Смелей, проворней! нагоним путешественников и поедем вместе.
Мы пустили лошадей рысью, насколько возможно было в таком глубоком снегу, и вскоре убедились, что нагоняем других путников, потому что следы становились всё более и более заметными. Мы спешили вперед с новой энергией; по прошествии часа следы показались нам еще свежее и отчетливее, но что удивило нас, это то обстоятельство, что число опередивших нас спутников постоянно умножалось. Мы дивились, кто бы это мог таким большим обществом путешествовать в такую погоду и в такой глухой местности? Валлу высказал предположение, что это, вероятно, отряд солдат из форта; мы согласились с этой догадкой и прибавили рыси, так как теперь они уже не могли быть далеко. Между тем, следы всё умножались, словно горсть солдат по какому-то волшебству разрослась в целый полк, человек в пятьсот. Вдруг Валлу остановил своего коня и воскликнул:
— Братцы, да ведь это наши собственные следы, и мы часа два колесили без толку в этой проклятой пустыне. Клянусь Богом, вот так штука!
Старик ученый взбеленился и принялся всячески бранить Оллендорфа, закончив ядовитым замечанием, что он ничего не смыслит, даже самого простого логарифма!
Несомненно, что мы придерживались своих собственных следов. С этой минуты Оллендорф и его «компас» подверглись опале. Оказалось, что после долгого плутания мы опять-таки очутились на берегу реки: вдали, сквозь снежную завесу смутно обрисовывался наш постоялый двор. Покуда мы соображали, что тут делать, молодой швед причалил лодку и пешком отправился в сторону Карсона, напевая унылую песенку. Не прошло минуты, как он уже скрылся в белой мгле. С тех пор мы о нем и не слыхали. Вероятно, он заблудился и погиб; усталость сменилась сном, а сон перешел в смерть. Очень может быть, что он пошел по нашим предательским следам и выбился из сил.
Между тем, оверлэндский дилижанс пустился в брод по реке, где вода быстро начала убывать, и отправился в свой первый рейс в Карсон. Тогда мы уже, не колеблясь, весело поехали за ним следом, вполне доверяя опытности возницы. Но нашим лошадям было не под силу поспевать за бодрой, только что запряженной парой дилижанса. Скоро он скрылся из виду, но и это не беда: путеводной нитью служили нам глубокие колеи, оставленные тяжелой колымагой. Было уже около трех часов пополудни, следовательно, недалеко и до вечера; потемки наступили сразу, без малейшего перехода, и мы очутились в полном мраке, как в погребе. Снег валил густыми хлопьями, мы ничего не видели на пятнадцать шагов впереди. Но благодаря яркому отблеску снега, мы могли различать по бокам кусты, окутанные снегом и похожие на сахарные головы, а на земле виднелись две смутные линии — борозды колес.
