Воздух тут был спертый. От винного духа в ноздрях защипало, и Мер зажала себе нос, чтобы не чихнуть. Когда глаза привыкли к темноте, она различила бочки и штабеля бутылок. Полки ломились от сырных голов и горшков с соленьями; руки у Мер так и чесались нахватать всего и, спрятав под плащом, убежать. Но если тут и правда живет связной Ренфру, то красть у него – не лучший способ знакомства.
Наверху запели половицы: кто-то шел по первому этажу. Скрипнула, открываясь, дверь.
Мер резко замерла и затаила дыхание.
– …Я вам не слуга, – бубнил мужчина.
В его ворчании слышался выговор южных портовых городов. Он шумно спускался по лестнице, бросив кому-то через плечо ответ, но при виде Мер с Фейном застыл на месте. Долгое время никто не двигался.
Потом мужчина схватил бутылку вина и запустил ею Фейну в голову.
У ФЕЙНА ПЯТЬ ЛЕТ УШЛО на то, чтобы понять, что за сделку он заключил.
Ему уже исполнилось шестнадцать. Свои дни он проводил, обыскивая границы леса Аннуна, минуя расставленные иными для людей колдовские силки при помощи дарованного ему чутья, а подходя к железу, слышал его пение. Порой попадались куски металла, порой и одинокие путники, но, что бы ни было источником звука, Фейн выносил это из леса.
За службу железоносам давали еще и кров с пропитанием. По ночам Фейн сидел у теплого очага, в кругу таких же людей, как он сам, и ел суп из зайца, приправленный крапивой с лесными грибами.
И думал о мести.
Семь лет службы за семь человеческих жизней.
Он собирался убить их – всех убить, – одного за другим. Наемников, повинных в смерти его семьи. Фейн хорошо запомнил их лица.
Иные наделили его магией, это он знал наверняка. Не только чутьем, но и даром бойца. Правда, проверить его Фейн еще не успел – не на ком было. Не на белках же с лисами и не на других железоносах. С ними он дружил, они ему улыбались, вместе они проводили за разговорами вечера.
Раз в год железоносов отпускали из лесу на несколько дней. Можно было сходить в близлежащую деревню, купить там одежду и обувку. Фейн до своего шестнадцатилетия свободные дни копил. К тому времени он здорово вымахал и окреп, чтобы биться. И вот он покинул Аннун и пешком отправился в путь по тропинкам, которых уже почти не помнил.
Вернулся в родную деревню.
Бродя по улочкам, он едва мог вынести неумолчное гудение железа. Ему стало ясно, отчего сюда не забредали иные: ржа, которая отравляла реки и просачивалась в почву, порождала у них бессилие. Вот почему Фейн с тех пор хмыкал, слыша, как матери пугают иными детей, мол, украдут они вас. Ни одно бессмертное создание не ступило бы в пределы людского селения.
Постепенно путь привел Фейна к родному дому.
Его так и не отстроили. Пепелище ржавело и гнило, постепенно уходя в землю. Через завалы камней и покрытого плесенью дерева Фейн прошел к очагу, сердцу дома, в котором рос. Опустился на колени и стал шарить в золе и грязи, пока не нашел то, что искал.
Кусочек металла. В нем ощущалось железо… и кровь. Это был осколок меча. Оружия одного из убийц его близких.
Фейн стиснул осколок в руке и закрыл глаза. Иные наделяли железоносов способностью отыскивать железо, определять, откуда оно. И Фейн сразу же понял, в какой части островов выковали меч. Но что еще важнее, он учуял, кому эта кровь принадлежала. Оставалось идти по ее слабому следу.
Дорога заняла два дня.
Фейн шел лесами и полями, пересекал небольшие ручьи и раскисшие дороги. Он спал, завернувшись в плащ, ел сушеное мясо и старые ягоды, позволяя себе делать привал не дольше чем на несколько часов. И наконец нашел того человека.
Фейн оказался в деревне, похожей на его родную. Повинуясь железному чутью, отыскал дом, пролез сквозь живую изгородь, проскользнул через возделанный садик и посмотрел в открытое окно. Он приготовился увидеть одного из убийц. Приготовился пустить в ход новообретенную магию и отомстить за близких. Но стоило заглянуть в дом, и у Фейна перехватило дыхание от удивления.
Наемник был не один. На колене у него, размахивая пухлыми ручонками, подпрыгивал ребенок. Другой – девочка лет пяти, играла на полу с деревянной лошадкой. В кресле-качалке сидела женщина и вышивала растянутый на раме гобелен.
Мужчина тихонько и ласково напевал колыбельную. Ту самую, что мама пела Фейну с братом, когда им снились плохие сны.
У душегуба есть семья. Фейн много чего себе наперед придумал, но этого ему и в голову не приходило. Он-то хотел подкараулить убийцу на дороге, все ему припомнить. Собирался использовать магию – славную, несравненную силу – и сразиться, как герой из старинных сказаний.
Но вот он глазел в окно, а внутри у него все сжималось от ярости и чего-то похожего на… тоску.
Да. Фейна обуяли тоска и стыд. Он вспомнил: мама велела драться, лишь если на кону не одна только гордость, – а тут на кону было пусто. Он не победит в войне, не получит награды, лишь утолит жажду мести. Причинив боль этому человеку, Фейн не изменит прошлого, не вернет утраченного. В мире только прибавится сирот.
