…Стась Ломоть поселился в Наносах во время Отечественной войны. Откуда он взялся, никто не знал, сам же он говорил, что приехал из-под Вильнюса. Это был человек лет пятидесяти. Жил он вдвоем с женой. Говорил, что имеет сыновей, работают они в Вильнюсе и «живут, хвала Езусу, хорошо». Сам Ломоть ничем не занимался. Держал корову, кур, индюков и гусей. «Тут у нас раздолье для птах, — говорил он, когда кто-нибудь удивлялся его птичьему стаду, — одни на выгоне, другие на озере». Поросят же он держал в хлеву и никому не показывал: «Эх, разные бывают глаза у людей».
Был у него и собственный челн. Иногда Стась выезжал на озеро с удочкой. «Ей-богу, не ради прибыли, — словно оправдывался он. — Вот люблю так отдохнуть, а тем временем на ужин несколько и окуньков поймаешь…»
Огород у него был отменный: картошка, огурцы, помидоры родились сочнее и крупнее, чем у остальных односельчан. Времени ему хватало ухаживать за ними.
Человек он был хитрый, все прибеднялся, жаловался на тяжелую жизнь, и не любили его в Наносах. За скупость и жадность его прозвали Куксой[1].
— Не рыбак я. Да и годы не те. Сыновья прокормят. Хвала Езусу, присылают когда полсотни, когда и сотню.
Понемногу Кукса гнал самогон и тайком продавал его.
К нему и направился Степан Ивашкевич.
Стась встретил его у порога. Он стоял с корытцем в руках среди пестрой птичьей стаи и разбрасывал вокруг себя вареную картошку.
— Я уже издалека вижу, что идет пане Степан… Видно, опохмелиться захотел.
А сам трусливо посмотрел ему в глаза.
— А… Не мешало бы чарочку.
— Можно, можно, пане Ивашкевич. Еще не вывелась, есть. А сколько пане Степан хочет? Полбутылочки или целиком?
— Давай уж целиком.
— Ладно, только, как говорится, «живите, как братья, а расчетов забывать не надо…» Это уже в долг.
— Как это в долг? Ты очумел, Стась. А вчерашнее?
— Вчерашнее, пан Ивашкевич, отсчитано за подошву. Если помните, пятнадцать рублей.
— А по какой цене ты считаешь подошву?
— Шестьдесят рублей.
— Эге!.. Ну и жадный же ты, Стась… Не зря тебя Куксой зовут. А по какой же цене ты считаешь рыбу?
— Два рубля, пан Ивашкевич.
— Два рубля!
— Ну так попробуй сбыть свою рыбу кому другому, пан Ивашкевич. Понятно же, какая она…
Эти слова как обухом оглушили Степана.
— Какая? Ты хочешь сказать, что краденая? А ты, однако, сбываешь! Разве у тебя она в некраденую превращается?
— Эх, пан Ивашкевич, чего нам спорить? Не я к тебе пришел, а ты ко мне, — холодно ответил Стась и отвернулся.
— Ну и прощай. Мы с тобой квиты.
Круто повернувшись, Степан напрямик зашагал к дому. Но не успел пройти он и пяти шагов, как услышал оклик:
— Пане Степан! Пане Степан! Какой все же ты гонорливый…
Степан сначала хотел вернуться, но ноги несли его вперед, дальше от этой хаты, и он даже не оглянулся.
Долго думал над тем, как это произошло, что он стал чувствовать себя чужим в родных Наносах. И не только в Наносах, а и в родной семье. Идти домой было трудно, понимал, что жена знает, где он был, а показаться в конторе или на озере среди людей было стыдно… Подумать только: Кукса поставил его не только рядом с собою, а еще ниже! Его, Степана Ивашкевича, лучшего рыбака.
— Эх, свинья, свинья!.. — прошептал он, не думая о том, к кому обращены эти слова — к себе или Куксе.
Он прошел напрямик по огородам, тихо зашел в сарай и зарылся в сено.
Солнце взошло. Легкие облачка вспыхнули пурпурным огнем и медленно исчезли. Чистое голубое небо загляделось в зеркальную гладь озера.
У берега уже стояли наносовцы. Были тут и пожилые рыбаки в высоких резиновых сапогах, в рыбацкой одежде, к которой так крепко прилипла чешуя, что никак не отчистить, и девушки в пестрых платках. Девушки примостились в большом челне и о чем-то оживленно говорили.
Парни-подростки дружной ватажкой, как кулики, лепились к самой воде. Заветная мечта у всех была одна: дождаться того дня, когда станут настоящими рыбаками и их вот так же будут ждать родители и влюбленные девушки.
Заместитель председателя артели Сымон Наруть тоже был здесь. Он стоял прижавшись к вербе, слегка согнув спину. Казалось, что не он оперся на склоненную вербу, а она легла на его широкие плечи. Прокуренные усы Сымона были опущены, из-под густых нависших бровей смотрели суровые глаза.
Он долго стоял молча, наконец выпрямился и сказал:
— Идут челны!
— Идут! — повторили ребятишки.
И все в этот момент увидели, что челны, которые до этого словно точки мелькали на озере, теперь один за другим направляются к берегу.
— Идут, идут челны! — заговорили девушки, проворно выскакивая на берег.
Подростки готовы были броситься навстречу челнам, даже пожилые рыбаки пришли к озеру.
Челны быстро приближались. Уже можно было не только увидеть людей, но и узнать их.
Прошло еще несколько минут, и челны один за другим стали носами ударяться в берег. Их подхватывали десятки рук, подтягивали к сухим местам и закрепляли у столбов.
С первого челна ловко соскочил бригадир комсомольской бригады Янка Наруть, за ним медленно вылез Антось Ивашкевич.
В челнах трепетала рыба — нарочанская селява, белорусские сельди.
— Одна мережа была совсем порожняя, — сообщил Янка.
