- Слушай меня! - сказал Беркут - Так или нет, а отсюда пора сниматься. Здесь больше перебиваться не сможем. И страна истощилась, и слух о нас, должно быть, уже прошел далеко. На закат пробираться слишком опасно. А в горы придем - сам скажу Барсу, чтобы требовал у князя припасов, и без шуток, иначе уйдем в Дубраву, и сказка вся. Завтра отдыхаем, послезавтра на рассвете снимаемся. Стоять в ночь сначала тебе, Ладонь с твоими орлами, потом Хвостворту. Старший на ночь - Смелый. Пришедшим ужинать, Смелому - собираться в дозор. Остальным спать. Все.
Отдав это последнее распоряжение, Беркут улегся на подбитый мехом плащ, прикрылся полой и мгновенно захрапел. То же собирался сделать и Хвостворту. Рядом расположился Царапина. Завернувшись в покрывала, он уже закрыл глаза, когда Хвост окликнул его вполголоса:
- Фавапина, а Фавапина!
- Чего тебе, шепелявый? - переспросил Царапина.
- Когда ты, говоришь, в Новой Дубраве в последний был?
- За год до войны, на ярмарке осенью.
- А на первой неделе, или на второй? - спросил Хвостворту.
- На второй.
- Значит, разминулись. - вывел Хвостворту - Я-то на первой был.
- Это ничего - ответил Царапина, широко зевнув - В другой раз не разминемся, только договориться надо, когда приедем, чтоб повидаться...
И уже засыпая, добавил что-то про весточку.
- Устал ты сильно, я вижу. - Сказал Хвостворту - Ну спи, Царап! Спи... И я буду...
- А ну поднимайся! У светлого князя на дворе петухи поют!
С этими словами кто-то бесцеремонно пихнул Хвоста по ноге.
Хвостворту спешно открыл глаза и приподнялся. Прямо в лицо ему сияло во всю силу взошедшее солнце. Видать, ночную смену караулов проморгали. О подъеме почему-то приказывает не Беркут, он сидит на своем месте, почти напротив Хвоста, злобно зыркая глазами по сторонам, похоже сам только что разбуженный. Всем распоряжается незнакомый долговязый парень в лисьей шапке на затылок. Он вальяжно прохаживается взад-вперед возле кострища посредине лагеря, помахивая топориком и пиная ногами еще не разбуженных дубравцев.
- Поднимайся, парша стреженская!
- Мы не стреженские, мы дубравские... - пробормотал, поднимаясь, Царапина. Тут же кто-то сзади неразмашисто, но веско стукнул его обухом по макушке. Царапина простонал, и обхватив голову, снова опустился на землю.
- Ну? - нахально взвизгнул тот, что в середине - Кто тут еще не стреженский?
Хвоста кольнуло в спину что-то острое, очень больно и кажется, до крови. Понимая, наконец, что творится кругом, он встал с плащей. Вокруг лагеря толпились или проходили в круг вооруженные люди, одеждой - кто похожие на дубравских бояр, а кто - и не очень. У иных на головах были высокие тупоконечные шапки с подвернутыми кверху полями, на других - колпаки с длинными наушниками, завязанными от холода под подбородком. У сермяг, накинутых поверх броней, почти до земли свисали распоротые в локте рукава. Побрякивали железные пластины, кольца и пряжки. Скулили огромные лохматые псы на поводках у вожатых - скулили чуть слышно, но жадно и нетерпеливо. Видно хотели жрать, а угощение лежало тут же у ног, заспанное, растерянное и беспомощное... Слышалась повсюду ратайская речь, но говор был чужой.
- Ну, попались, друзья! - прошептал кто-то рядом - Захребетники, волк их возьми!
Пленников подняли, обезоружили и согнали в кучу. Забрали еду, одеяла, плащи, шкуры, котлы. Забрали все ремни и пояса. У кого из бояр были на себе перстни, кошели или ожерелья - все заставили снять. Всю добычу подороже загорцы тут же надевали на себя, либо распихивали по сумкам и пазухам. Остальное связали в тюки, погрузили на дубравских коней, и повели лошадей, вместе с пленными, вереницей через лес.
- Кто прозевал? Кого мы должны за такое доброе утро поблагодарить?- спросил Хвостворту шедшего перед ним Селезня.
- Люди Ладони стояли, кто-то из них значит. Да вон и они - Болячка и Репей, глянь налево!
Хвост обернулся и увидел, чуть в стороне от тропы, тела двух товарищей, карауливших ночью. Одежду с обоих уже успели стащить. Рассмотреть мертвых, чтобы понять, как и чем их убили, Хвостворту не успел - шаг сбавить не давали ни на миг.
- Проспали, видать. - сказал ему Селезень. - Хочешь, отблагодари их теперь.
- Их теперь хоть заблагодарись - сказал Хвостворту - Толку не будет. Да может, и не проспали, раз их прирезали. Так бы - могли как нас теперь, взять тепленькими, да гнать...
- А не Царапину ли нам поблагодарить? - спросил Тунганыч, выросший в Новой Дубраве сын пленника-степняка. - Он последний пришел, он и привел за собой хвост!
- Мог и не он. - сказал Селезень - давно тут стояли, и много успели нашуметь...
- Эй! Скажи пусть молчат! - по-бенахски крикнул шагавший поодаль воин псарю, который вел в поводках двух собак.
- Взять! - приказал захребетник. Кобелища размером с телят ощерили клыкастые пасти, и глухо рыча кинулись на Хвостворту. Тот с испугу отшатнулся в сторону, но вожатый держал поводки крепко.
- Рядом! - скомандовал он, и псы тотчас заняли свои места, и шли дальше смирно, словно те же телята. - Ты! Боярин велит тебе хайло закрыть!
