Там спешились и велели мне идти смотреть здешнюю кузницу. Кто ее строил, и когда - я не знаю, но сразу увидел, что это были не весть, какие умельцы. Я посмотрел, и тут же выложил, что надо поправлять, а что ломать и заново переделывать.
Злыдень тогда сказал, что всех работников, каких я скажу, и сколько надо, сей же час доставят из города. А мне велел обустраиваться - мол, место на дворе мне уже отвели - и не мешкая приниматься за работу. В город отлучаться запретили, разрешили только передать своим весточку, что буду работать для Ясноока. Я уже знал, что после этого, про меня даже спрашивать никто не посмеет.
Работников и правда, тут же привезли - таких же ошарашенных, как я сам. Пришлось мне волей-неволей брать это дело в руки, и начинать распоряжаться. Подгонять, к счастью, никого не требовалось - злыдень, что меня привел, сам за всем следил, и хотя говорил учтиво, но никому даже минуты не давал присесть повалять дурака. Дело с мастерской мы закончили в три недели. Помощников моих отпустили по добру-по здорову, а мне злыдень велел ступать к себе, и готовиться к новой работе.
Я и приготовился: наелся, значит, как следует, и завалился в людской спать. "Будь что будет" - думал.
Только чуть стемнело, меня растолкали и привели в эту самую кузницу. Она, кузница, была пристроена к большому дому, и кроме входа со двора, в ней были еще две двери. Одна в кладовую для всякого барахла, а ко второй злыдень запретил приближаться. И вот привели меня, значит, и велели здесь ждать. Кого, чего ждать - не сказали. Сами все ушли. Ну, я сижу - жду.
Вдруг открывается эта самая запретная дверь, и из нее появляется самолично наш Наимудрейший и Наивсемилостивейший - совсем такой, как Коршун про него рассказывал - облезлый, дрянной старикашка, тощий как камышина. Жаль, я не долго на него любовался, не успел вот наглядеться вволю - едва он зашел, как свет в светильнике померк, и стало темно.
И тут слышу, голос его - мерзкий-премерзкий, кряхтит, шамкает, как старуха.
- Мне - говорит - сказали, что ты искусно куешь клинки. Так? - он спрашивает. Я говорю:
- Учитель мой иногда меня хвалил, а больше мне нечем похвастаться.
А колдун мне:
- Твоего, мол, учителя я знаю. Шмель известный мастер, но он слишком уж стар, а для моей работы потребуется много сил. Вижу в тебе и силу, и способность к твоему ремеслу. Много ли тебе открыл Шмель?
- Много. - сказал я без запинки - Он меня такому учил, чего может быть, никто кроме него не знает.
- Теперь меня учить будешь. - проскрипел тогда колдун. - Сделаешь из меня клиночника.
Тут я не на шутку испугался, да и удивился. Спрашиваю:
- Как же - говорю - мне тебя учить?
- Как тебя учили, так и ты меня учи. - ответил Затворник.
А я ему:
- Какой же ты мне даешь срок? Ведь на учение годы уходят.
- Срок тебе - говорит колдун - какой потребуется. Твое дело - знай учи. И начинай сию минуту. Рассказывай.
Собрался я с мыслями немного, ну и стал рассказывать. Начал учить его, с самых первых начал - как жечь уголь, как печь растапливать, как огонь раздувать. Дальше - больше: как молоток с клещами держать в руках, как с молотобойцем за работой разговаривать, как железо подбирать, как нагревать, и дальше, дальше...
Колдун был ученик прямо-таки на диво, какой способный. То ли он колдовством в себе создал такие способности, то ли отроду таким был, только схватывал он быстрей, чем стриж налету - на то, что с другим и правда, заняло бы годы, с ним уходила неделя. Ему раз стоило показать, объяснить, и он уже не переспрашивает, а делает так, как будто всю жизнь простоял у наковальни. В первый раз скажешь - он послушает, да только головой тряхнет - мол, дальше давай. Второй раз сам покажешь, как делать - он опять, тряхнет плешивой башкой. В третий раз сам возьмет молоток и клещи, да так сделает, как я бы сам сделал - кто у знаменитого мастера проучился целые годы, а то и лучше! Месяц еще не прошел, он уже был самым умелым подмастерьем, еще месяц - как будто молодой кузнец! И все ему было мало. Ночи напролет мы с ним работали. Днем я отсыпался. В город меня не отпускали, да и у самого не было бы сил уходить. Прислуга меня чуралась, уже потому, что я к Яснооку ходил по ночам. Все обходили стороной, как чумного, слово боялись сказать. А мне и плевать - без них было тошно!
Я понял, почему Затворник требовал для своей работы много сил - была эта работа страшно тяжкой! К утру я еле-еле ногами передвигал, падал чуть живой на лавку, засыпал и мерещились мне во сне ужасы всякие. Словно уже от того, что просто стоишь с ним рядом, от тебя силы уходят, от его бормотания к полночи уже голова раскалывалась, а еще до рассвета надо было стоять! Так осень прошла, зима прошла.
Никого из знакомых я за все это время не встречал, только через одного доброго человека меня известили, что мой учитель, Шмель-старик, тихо скончался в своем доме в кузнечьем конце. А я даже не посмел отпроситься, проводить его...
