Двор братьев был первым от ворот городища. За отъездом Краюхи с вышечки, стоявшей чуть над двухобхватной оградой, молча наблюдал старый пьянчуга по имени Колючка. Мир определил его сегодня в караул — сидеть на вышке, а чуть что запирать ворота и колотить обухом в подвешенную рядом железную блямбу. В Горюченске так повелось, ставить на стражу наименее занятых. Раньше-то было иначе. Еще лет семьдесят назад в дубравской области гремели нешуточные войны. Дед Пилы был тому свидетелем, и рассказывал братьям, как приходилось заново отстраивать сожженное городище. Потом война, что началась совсем рядом, не на шутку всех растревожила, и стражу сначала несли серьезно. Однажды, еще в первый год войны, по округе прошелся отряд грабителей из-за гор. Разгромили несколько деревушек, побили людей. Подошли и к самому Горюченскому. Часовые с вышек увидели всадников — дюжины две, скакавших вдоль реки к яру, к самому городищу. Ударили тревогу. Все горюченцы мигом вооружились и высыпали к ограде. Староста Мешок, поднявшись на вышку у ворот, велел пришельцам остановиться и назвать себя, но те никак не ответили, а поднимались к поселку. Городищенцы выпустили в них стрелы, ранили лошадь под одним. Враги отступили к подножию холма, что-то между собой там потолковали, и убрались восвояси.
Но с тех пор много воды утекло. Княжеские полки в горах наступали, оттесняя неприятеля все дальше. Перевалы, которые запирали дорогу на дубравскую равнину, были в руках ратаев, и о пришельцах из-за гор давно и думать забыли. Война стала чем-то далеким, и прежнюю настороженность оставили. Сторожить-сторожили, но уже без всякого опасения, что враг действительно может прийти.
Городище спало крепким послеобеденным сном, а кто бодрствовал, тот не шлялся почем зря. Улица была пуста, только стоял тут как тут проезжий, в готовности отправляться.
— Ну что, тронулись! — сказал он, когда Краюха влез на лошадь, и сам первым выехал за ворота. Молодой пильщик тронулся за ним.
— Счастливого пути! — сказал Пила вслед. Краюха обернулся, скорчил недовольную мину и махнул на предателя рукой.
Пила с Колючкой проводили взглядом двух всадником. А когда те уже скрылись, спустившись с крутого берега речки Горючей, то привратник спросил:
— Это кто, Пила?
— Какой-то княжеский человек. Говорит, из самого Стреженска.
— Ого! Что ему надо-то, провожатого?
— Да, до Новой Дубравы короткой дорогой.
— Что, дела у него здесь? — любопытствовал Колючка.
— А ляд его разберет. Странный какой-то…
— Злой дядька! — согласился сторож.
— Да злой или не злой, это как знать, а что строгий, это ясно. Такой шутить не будет…
— Точно, такой шутить не будет…
— Слушай, а шатун не появлялся? — спросил Пила Колючку.
— Не-е-е, не видать. А что?
— Да ничего, так… Только вспоминали его…
Пила вернулся на свой двор, обошел его в поисках лежанки поудобнее. Осмотрел дом, телегу, пощупал гору опилок, скопившихся за много месяцев, но те только сверху подсохли, а снизу были сырые и холодные. Наконец завалился на ворохе соломы в сарае.
«Что с ним случится может? — думал Пила о брате — Дорогу он хорошо знает, в Дубраве бывал не раз… Этот тоже ничего ему сделать не должен, и не обманет наверное — с какой стати ему обманывать? Не бродяга же какой-нибудь, скорее на знатного человека похож, к такому и подрядиться не стыдно. Еще денег даст… Только бы Краюха не потерял на обратном пути… А то, что грозный такой, так это только лучше — с таким вместе безопаснее. В лесу ночевать тоже не должны, до темноты уже будут в Новой Дубраве. А нет, так найдут где заночевать, там по пути потом много, где можно. В крайнем случае в лесу заночуют, так это тоже Краюхе не в первой. А с этим вдвоем опять же только безопаснее — любой зверь шарахнется, хоть сам медведь! А деньги потом, ляд с ними, пусть Краюха себе забирает, раз заработал…»
Успокаивая себя такими мыслями, Пила потихоньку задремал. Забота его на время забылась…
