— Понял, не дурак! Уже ухожу. Работай спокойно, комиссар! Я тут за дверью, если что.
Саша оглядела кипу изданий — от солидных британских газет с цветными иллюстрациями до скверно отпечатанных нелегальных. Привычно взяла из стопки одну из основных российских, почтенное новостное издание — и замерла.
Портрет в траурной рамке на передовице она узнала сразу, хоть и встречала этого человека лишь однажды. Седой величественный генерал Павел Францевич Вайс-Виклунд смотрел на нее строго и немного печально. Но не его смерть взволновала ее — Саша, тяжело дыша, пробежала глазами текст статьи…
«Вероломно убит в числе других высших офицеров собственной дочерью Аглаей, предавшей благородные традиции своего семейства и вставшей на сторону мятежников. По нашим данным, именно она пронесла гранату в штаб, устроила взрыв, унесший жизни шести офицеров, и погибла сама…»
Погибла сама.
Гланька. Девочка, которой по праву рождения досталось все, о чем человек только может мечтать — а мечтала она о счастье для всех людей, кем бы они ни родились. Ради своей мечты она шла на все, стала настоящей валькирией, грозой врагов Революции — той, кем Саша никогда не будет, и не из-за отсутствия нужных навыков даже, а просто по слабости характера…
В дверях Саша наткнулась на секретаря, вносившего стопку бумаг.
— Александра Иосифовна, посмотрите, последние сводки из…
— Позже, — оборвала его Саша. — Неважно. Позже.
Изо всех сил стараясь сохранять равновесие, как после удара, добрела до своей спальни — ненадежного, но единственного убежища. Свернулась калачиком на кровати, обхватила колени руками.
Гланя, ну что же ты, как же я без тебя, для кого теперь это все… Слезы жгли где-то внутри, но так и не подступали к глазам.
Мягкие, но чужие, такие чужие руки на плечах. Запах духов, свежий, острый, тревожный.
— Дайте мне четверть часа, — глухо сказала Саша. — Мне надо побыть одной. Я скоро вернусь к работе.
— Саша, вы знаете, что побуждает человека мстить? — Вера проигнорировала ее слова, продолжая обнимать ее за плечи.
— Не теперь, мне нынче не до беседы…
— В архаических обществах, не знающих правопорядка, месть — единственный способ показать, что никому не позволено безнаказанно трогать род или иную общность. В современном мире это обыкновенно не так, но что-то древнее в нас восстает и требует отмщения за обиды, пусть никакого смысла в этом и нет.
Саша молчала, надеясь, что непрошенный и неуместный экскурс в историю скоро закончится.
— В детстве у меня был кукольный домик, — Вера говорила как ни в чем не бывало. — Никому, ни одной живой душе не позволялось трогать его. Только я решала, где мои куклы будут находиться и что делать.
Ты и сейчас играешь в куклы, только они у тебя живые, подумала Саша, но ничего не сказала. Вера, пару секунд подождав реакции, продолжила говорить:
— Однажды у нас гостила девочка моих лет, дочь отцовского сослуживца. В мое отсутствие она вошла в мою комнату и передвинула моих кукол, хоть и знала, что я этого не терплю. Через три дня ей предстояло выступить перед дедушкиными гостями — она играла на скрипке, ее считали одаренной. Я тайком подпилила одну из струн на скрипке, и та лопнула посреди выступления, да и звук был фальшивый с самого начала. Гости, разумеется, отреагировали весьма тактично, но оттого опростоволосившейся девочке было только горше — она так гордилась своим талантом.
Рука Веры вдруг показалась очень тяжелой. Саша отодвинулась, села в кровати по-турецки. Веревочка развязалась, волосы упали на лицо, и Саша не стала их поправлять, так и смотрела на Веру сквозь спутанные пряди.
— Я до сих пор думаю иногда о цели и смысле моего поступка, — продолжала Вера. — Никакой практической пользы мне та выходка не принесла. Это не было способом научить гостью не трогать мои вещи: никто ведь не знал, что струна — моя проделка. Если бы это сделалось известно, меня бы на месяц отлучили от чтения книг — так в нашей семье наказывали детей за шалости. А гостья все равно уехала вскоре после неудачного концерта и более нас не посещала. Но я никогда не забуду глухое, темное торжество, которое испытала в момент ее фиаско. Как она побледнела, потом покраснела, панически принялась извлекать скрежет из сломанной скрипки, а зрители деликатно отводили глаза. Потом кто-то зааплодировал, все подхватили, и это было еще унизительнее. Девочка так растерялась, что даже не могла сама уйти со сцены, пришлось матери уводить ее за руку. Мой мир, надломанный ее вмешательством, сделался вновь целым в эту минуту. А вот сама я целой быть перестала…
— К чему вы рассказываете эту душещипательную историю? — раздраженно спросила Саша.
