— Я знаю, что жажда мести — не придумка ленивых театральных сценаристов. Это глубокая, темная и подлинная потребность человеческой души. Я понимаю ваше желание отомстить за подругу, пусть даже тогда наша попытка противостоять голоду пойдет прахом. Сама я не умею быть выше этого и знаю, что многого прошу от вас. Однако подумайте вот о чем. Командование Тамбовской операции погибло почти в полном составе. Продвижение правительственных войск приостановлено, Аглая Вайс-Виклунд спасла немало жизней ваших друзей. И теперь новое командование сразу будет реализовывать нашу программу, в него можно назначить людей, изначально на это настроенных. Мы как раз успеем. Своим отчаянным поступком ваша подруга изрядно поспособствовала будущему установлению мира. Не окажется ли ее жертва напрасной — зависит теперь от нас.
— Послушайте, хватит, а? — взорвалась Саша. — Довольно того, что я работаю на вас, как проклятая! Хотя предпочла бы поставить вас к стенке, вас всех! И чинуш ваших, и военных, и Каина, и Щербатова — его в первую голову. И вас тоже, Вера, я, знаете ли, не мужчина, на меня ваши чары не действуют! Аглая погибла, а вы все ногтя ее не стоили! Я ем себя поедом каждый день за то, что связалась с вами! Я — предательница для своих друзей, для своего дела, для себя самой! Не ваша заслуга, что голод еще страшнее вас. Так хоть в душу мне лезть не смейте!
— По крайней мере, — сказала Вера в дверях, — вы немного выпустили пар. Жду вас в гостиной, надо вычитать проект реформы системы наказаний для низших сословий.
Когда Вера вышла, Саша распахнула окно. Дышать сразу стало легче. Воздух не был морозным, не обжигал легкие. Сугробы во дворе съежились, капель звонко ударялась о жестяной наружный скат окна. В Москву пришла оттепель.
Храм Христа Спасителя просматривался, кажется, из любой точки в центре Москвы, хочешь ты любоваться им или нет. Внутрь же Саша попала впервые — и была крепко разочарована. Снаружи здание выглядело скучно, но, по крайности, строго и величественно, а внутри сразу зарябило в глазах от невозможно разнородного и пестрого декора.
— На покаяние — это тебе в нижнюю церковь, Преображенскую, по лестнице вон, — сказал Пашка. — Я тут обожду.
— Ты что же это, не должен разве со мной идти?
— ОГП не имеет полномочий на церковной территории, — Пашка вздохнул; ему досадно было признавать, что его ведомство вовсе не всемогуще. — Я и тут уже вроде бы не при исполнении, а вниз в форме да без особого приглашения мне и вовсе хода нет. А ты иди, тебя там ждут.
— Ладно, бывай, не скучай тут…
Лестница на контрасте с пышной обстановкой показалась совершенно будничной, да и скудно освещенная подвальная церковь с низким потолком воображение не поражала. Вошла Саша свободно, никто не поинтересовался, кто она и по какому делу. Два дюжих монаха в дверях, кажется, впускали всех — вскоре после Саши вошло еще несколько человек, их тоже не спросили ни о чем. А вот у выходящих проверяли особые грамотки.
Кто-то читал монотонно, речитативом, но на современном русском языке, без церковных анахронизмов:
Глаза скоро привыкли к приглушенному свету. Преображенская церковь была полна народа, хотя держались все очень тихо. Длинные ряды людей — мужчины с правой стороны, женщины с левой — били земные поклоны, и не каждый сам по себе, а синхронно, словно гребцы на галере, повинующиеся ритму неслышимого барабанщика. Саша решила, что это такое место в церковной службе, но прошло пять, десять минут, а земные поклоны все не прекращались. Да ни в одной службе не было такого, это просто слишком тяжело физически! Покаяние? Черт! Ну, можно, наверно, воспринять как атлетическое упражнение, раз так нужно для дела… Михайлов обещал, больше пары часов вся эта канитель у нее не займет.
Монотонный голос продолжал читать:
